От фонаря - Владимир Аркадьевич Гандельсман

ничего не надо было делать,

воскресенье, воздух за окном,

люди, ты спала – все поднимало

и вытягивало душу,

и тогда я все утратил разом,

отвернулся и забыл,

и в последнюю еще секунду

промелькнуло: если есть

Страшный суд, то это воскрешенье,

длящееся сплошь…

А., сбежав якобы на ночное дежурство, просыпается у С. Возвращение к жизни от двух маленьких смертей – от вдохновенного опьянения, без которого свиданий с С. не бывает, и – от обыкновенного сна.

Алкоголь, поднимая фальшивую волну сиюминутного, по-пиратски раскрашенного и снаряженного, как бы с полунамека поспешно затуманивает все, что вы не желаете видеть (горизонт и жену с сыном). Проще говоря: ваш челн устремлен в заветную лагуну, где и разгружает контрабанду (на всех винных парах несущуюся).

Иногда А. покидает подругу среди ночи, под предлогом все того же спасительного дежурства. (Но нет, нет! – от пустоты и тоски по жене.)

На сей раз он возвращается к жизни ранним утром, глядя в эркерное окно на площадь, на Кировский, на пространство, которое пробует озвучить то один, то другой пешеход, но которому отгороженный падающий снег исправно закладывает уши, – А. возвращается, но вдруг, понимая, что наступающей тишины ему не выдержать, – отворачивается и все забывает.

Последняя секунда (см. стихотворение) хоть и не столь хороша, как предыдущая – этот поразительный трюк, который выкидывает психика, не справившись с собой и отключаясь (называемый по Фрейду цезурой), – но хороша: сознание прощально ей салютует.

Уходя, А. совершает обходной маневр, направляясь в сторону отчего, а не брачного дома – на случай, если возлюбленная вздумает проводить его взглядом из окна (дикое предположение: до полудня она спит неправедным сном актрисы), – и уж затем, отшагав почти остановку, берет такси.

17

В шортах мальчик, в платьице в горошек

девочка, подробный есть кустарник

за спиной, где столько вьется мошек

и топорщит крылья жук-пожарник,

но они не вышли, как не вышел

(по другой причине) наш фотограф,

нет во рту оскомины от вишен,

родственников нет и их восторгов,

мы стоим в раю, который тут же

разлетелся со щелчком по разным

сторонам, и разве нам не хуже,

нынешним, чем глупым тем и праздным,

вот безделье, залитое солнцем,

мальчика полуулыбка и капризный

взгляд сестры, и светотени кольца

разбегаются вокруг их жизней.

Фотофрагмент детства. А. изображен с двоюродной сестрой где-то под Ленинградом, на даче. Тарховка, Дудергоф, Сестрорецк, Разлив…

Как он писал в недалеком будущем («и разве нам не хуже, нынешним…»): «В кресле, взявшись за голову, / за голову, посидим. / Тосно это, Кавголово, / Мга, Сосново, дым. / Васкелово, Лемболово / промелькнуло, слева было, / Комарово, Парголово / промелькнуло, справа было…»

Но не о том речь.

В сладком романе «Ада», содержащем описание, конечно, Рая, детки уже порезвились. Каталогизировать Рай: шелковистая кожа, глаза, полные истомы, или глазки-миндалинки, страстность запястья или поцелуев, грациозные изгибы, теплый аромат тела, полуоткрытый рот, кончик высунутого языка, пушок предплечий, неземная складочка, бархатистая развилина, сладость на грани одержимости, острое и безмерное блаженство, что-то, сулящее несказанное что-то, страсть, которая взорвалась, коснувшись лепестка орхидеи (в пропрустовом ложе), – Рай, выкроенный из памяти нежными ножницами, каталогизировать можно, но он, с тем же аллитерационным успехом, немедленно вянет под лапами палящей пошлости. От всего этого спертого и приторного саРая, этого – в щелочку – аквамарина, с внезапным кваканьем расколовшегося на Акву и Марину (см. роман) и т. д., этого повидла и шоколада, то и дело залепляющих, к счастью, праздные рты персонажей, – мутит. Мутит. Помножим все вышеперечисленное на мафусаилов возраст вспоминающих сей Paradise и неприятно затянувших с кончиной старичков, – и положим (с глаз долой) внушительную сумму на счет Набокова. Авось найдутся наследники и как-то распорядятся.

Сейчас, зайдя в родительский дом и стоя в знакомой нам столовой, где проходили вечеринки у сестры, где умирал отец, где – на том же диване – А. не раз оказывался рядом с С. – АС, где, вероятно, все буквы алфавита перебывали в парных и взаимных сочетаниях (имеем в виду количество родни и прочность старомодной мебели – перпетуум-мебели, как непременно бы сострил Н.) – (не написать ли историю дивана?) – стоя с фотоальбомом в руках, в вечереющей столовой, А. оказывается в том самом Раю, но, в отличие от мэтра, на долю секунды, так что не успевает и подумать о нем, не то что – описать.

18

Мысль дорогá древесная, простая,

строка с китайского переводная,

и треугольная на голове солонка,

и плащ в дожде, и скарб в мешке, и джонка…

Еще бы. Красный томик китайской лирики, лежащий, кстати, рядом с фотоальбомом, приводит в сознание, как нашатырный спирт. А. натыкается на книгу в год пребывания в отчем доме, в разгар любви к С. – он помнит ночь, единственную, проведенную с ней под одним кровом с родителями, которые уже вернулись из Эстонии, он помнит эту ночь, потому что ранним утром С. с несравненной открытостью и нежностью, впоследствии не повторяющимися, призналась ему в любви.

Той же осенью В. едет в санаторий (в Боржоми?) и возвращается с полусерьезным-полутаинственным рассказом о вечеринке, о каком-то красавце-грузине с гнусными предложениями, о ее отказе и его угрожающих уговорах, где-то у реки, в безлюдном и страшном месте, и далее – на мольбы А. признаться ему во всем – ее расчетливое умение причинить боль, не произнося ничего внятного, относящегося к развязке. Впоследствии еще два-три раза она будет наносить ему подобные удары, поражая не столько их неотразимостью, сколько своим даром предчувствия, обнаруживая его в наиболее опасные для их союза мгновения и тем самым немедленно укрощая еще не успевшего пуститься во все тяжкие А.

Учитывая вышеизложенное, томик китайской лирики необходим.

Дело не только в бесхитростности, спокойной грусти и краткости этих тянущихся на юг осенних строк, но и в особом свойстве переводной картинки: не причиняя острой боли, которую может доставить оригинал, она вызывает тонкую и ни с чем не сравнимую тоску по подлинности.

19

День дождя. Зашторить. Неподделен

плеск, вплетенный в дни недели.