Сказки - Наталья Кодрянская

Дуб и Дубище, два друга, превратились во врагов.

А белой Дубаве было не до них — она любила глядеть на муравые высокие холмы, проводя дни среди белых, как она сама, братьев.

Тут, казалось бы, вражда двух дубов должна кончиться, а случилось, что дубы того пуще возненавидели друг друга. И жить так тесно, как они жили, стало им нестерпимо.

А ссориться, когда хочешь, всегда легко. И то, что прежде соединяло и красило их дружбу, стало поводом к раздору.

Прилетит к одному попеть соловей, так другой все сделает: переманит к себе птичку или просто прогонит прочь. В непогоду, бывало, их руки переплетались, чтоб одним сердцем встретить грозу, а теперь каждый норовил исподтишка сломать другому палец, а то и руку.

Неподалеку от дубов жила елка. Она помнила какая дружба соединяла соседей, и как весь лес радовался, глядя на них.

С каждой ссорой, с каждой перебранкой пышные дубы редели, их крепкий свежий лист черствел. До срока пришла к ним старость: гнула ветви, осыпала листья.

Глядеть на них — тоска берет! И жалостливая елка решила пойти и помирить соседей, веря, что на земле нет ничего выше дружбы. С трудом выдернула елка из земли свои корни. Она шла длинноногой взъерошенной птицей, спотыкаясь на каждом шагу, и хваталась то и дело за ветки, чтобы не упасть. Усталая, она наконец доплелась к дубам.

— О чем вы все спорите? — сказала она деревьям. Но дубы молчали. И она подумала — не слышат! и поднялась на цыпочки.

С непривычки так стоять, ей было очень больно: ее ноги-корни беспомощно сгибались под тяжестью ее тела.

Но дубы молчали, притворяясь, будто не слышат елку.

А елка винила себя, свое бессилие убедить прежних друзей помириться, и тянулась все выше.

Так прошла ночь.

Ноги ее окоченели, голос пропал. На ее глазах, при свете утренних лучей, Дуб таскал за вихор Дубище.

Начинался постылый всему лесу день враждующих соседей. И елке ничего не оставалось, как вернуться к себе домой. Но двинуться с места она не могла и рухнула на землю. Ее игольчатый наряд, зависть соседок и восхищенье птиц, превратился и жалкую верюжку. Она почувствовала, что наступил ее последний час.

И глядя на елку, до чего горько и стыдно стало дубам. И как прежде, как когда-то, дубы потянулись друг к другу, и руки их сплелись. И вдруг из окостенелых глаз дубов серой тучей полились слезы и оросили засохшие ноги елки.

Елка ожила, поднялась, быстро пошла к себе домой, и как в ночные туфли, сунула в землю свои озябшие ноги.

— Вот вам и вся сказка, — сказал медведь, и во всю пасть заулыбался.

Растроганные Бессон и Скороглазка не могли удержаться и расцеловали медведя в обе колючие щеки.

Отдохнувший Бурка помчал их так быстро, не поспеть за ним и самому бурному вихрю. И перепрыгнув через три горы и два леса, примчался в Бессоново царство.

А в царском дворце Бессона все уже было готово к свадьбе: пока медведь сказывал сказку, волк всем распорядился.

И зажили Бессон и Скороглазка куда как дружно — подстать медвежьему Дубу и Дубищу.

ДЕРЕВЯННЫЙ ОСЛИК СВЯТОГО ИОСИФА

И велено было этому ангелу идти в пустыню, и в полночь из рук в руки передать деревянного ослика одному праведному старцу. Смирением и многолетним трудом вымолил старец у Бога эту память о Младенце Христе: ослик, которого нес ангел, был точное изображение того самого осла, что в жестокую вифлеемскую ночь увез Богородицу с Младенцем в Египет. Та же сбруя, масть, и все отличие от настоящего только в том, что был он деревянный.

А сделал ослика по повелению Господа сам небесный плотник Иосиф.

Молчаливыми полями, покрытыми снегом, встретила ангела святая ночь на земле.

Не выдержал ангел соблазна: ему бы дальше лететь, а он опустился на белое поле отдохнуть. И одолела его дрёма, и не спохватился: полночь, а он спит. Только когда стало светать, очнулся.

— Еще поспею, — подумал ангел, — донесу в пустыню ослика и передам старцу.

Захотел подняться и не может: крылья за ночь примерзли и держат его крепко прикованным к земле.

В страхе перед Господом затужил ангел, каясь в своей нерадивости, что не утешил он старца — лишил его в светлую ночь вымоленного ослика.

И слезы огнем полились из глаз ангела. Где падала слеза, таял снег. И на месте пролитых слез, вдруг видит — выросла деревушка.

Вон на горе церковка с высокой колокольней, около — дом священника, полон всякого поповского добра; на кровати за ситцевой занавеской сладко похрапывал рыжекудрый поп; хорошо и в избе пономаря, в окно-поле и присмиревший ельник, а у окна в клетке прыгает чиж, а за печкой пасется свинка. Рядком стоят новенькие крепко срубленные избы, за избами сараи, амбары, хлева.

Куда ни повернись — добро, порядок, довольство.

Совсем рассвело, оттаяли у ангела крылья, но лететь в пустыню к старцу было уже поздно. Да и как вернуться на небо, не выполнив Господнего указа, и чем искупить ему свой грех? Он шел по деревне и было ему тяжко на сердце. Но невольно глядел он по сторонам и любовался, такое всюду было богатство и во всем довольство. Ожидая себе Господнего указа, он заходил в каждый дом, из клети в клеть. Так обошел всю деревню, не находя куда бы ему приткнуться.

И вдруг он понял, что у всех, кого он ни встречал, всего вдоволь и даже излишек, а души не было. И еще открылось ангелу, что ни у кого нет души потому, что под куполом деревенской колокольни нет колокола. Ужаснулся ангел, глубокая жалость проняла его, и он решил стать колоколом, и звоном пробудить душу.

Ангел поднялся на колокольню, обвязал себя веревкой, и распустив крылья, повис под крепкой дубовой перекладиной.

И повелел он ветрам дуть со всей силой. И слетелась на зов ангела вихревая сила. Небо вдруг почернело, и в черном как ночь закрутила метель, хлеща и завывая.

Ветры шли чередой, вырастали до небес, и с гулом, как колокол, раскачивали ангела.

Его желание пробудить душу было так