Сказки - Наталья Кодрянская

— Быть всегда щедрой как солнце! — подумала она.

А уж на небе показался месяц.

И подумала царевна:

— Служить всем равно, как светит месяц.

А вон и звезды — одна другой ярче.

— Быть как звезды чистой! — подумала царевна.

И слышит, гукает филин полночь.

Наклонилась царевна низко к ручью, распахнула свою алую душегрейку, хочет ручью свое сердце отдать. Но ручей не дал ей и слова молвить, зашумел, запенился:

— Ты отгадала мои три клятвы, царевна: быть щедрой, быть светлой, быть чистой. Испей моей воды, не бойся!

Набрала царевна полную горсть и всю до капельки выпила. И сердце — ее стеклянная бутылочка — доверху наполнилось ключевой водой. Ровно пламенем обожгло царевне грудь — расплавил огонь стекло, и забилось у царевны настоящее человечье сердце. И стала она как солнце щедрая, как месяц светлая, как звезды чистая.

Легко поднялась с земли Незлобушка, и впервые в своей жизни закружилась, запрыгала, запела. Олень и мышка, как услышали песню, со всех ног прямо к ручью.

То-то была радость.

А какие три клятвы, как ни пытали, царевна ни слова, а у ручья нечего и спрашивать: хоть всю его воду выпей, не скажет.

Щедрость, свет, чистота — без слов сияли на лице Незлобушки.

МАТЬ ГОРОДОВ РУССКИХ

Наклонилась она над синим Днепром, и в ясном его зеркале не такая она, как обычно — чернобровая с пламенеющим мечом в руке, а смотрит простоволосая во вдовьем платьи, с косами летящими по ветру. Еще ниже нагнулась она и перешла реку вброд. И Днепр на том месте, где мать ноги свои окунула и замочила подол, с горя высох — мелью со дна поднялся.

И пошла она странницей куда глаза глядят!

Падал снег, заметал дороги-пути, и не раз пуховый платок страннице на плечи накидывал, не замерзла бы.

А на свинцовом небе стыло желтое солнце.

Тише шаг по снегу — глуше горе.

Вышла странница на столбовую дорогу. На перекрестке трех путей остановилась. Задумала-загадала: кого первого она повстречает, тот и порешит ее судьбу.

Выскочил на дорогу заяц, увидел странницу — от страха на задние лапы присел, сердца не чует, а над верхней губой ледяные сосульки дрожат — усы.

— И куда ты, косой, путь держишь? — спрашивает странница.

— В лес, — осмелел заяц, — там нынче у зверей сходбище… — и сгинул.

Глянула странница: и впрямь — по правую руку лес. Часовым перед странницей ворон маячит, взад и вперед шагает — а по снегу след, ровно полчища шли этой дорогой.

Подняла она хворостинку — сухой валежник, на ворона замахнулась:

— Уходи, гость непрошеный, еще накликаешь новую беду!

Не уходит черный, взад-вперед шагает.

Шел волк, не простой — белая пометина на лбу, съесть хочет странницу. А как вскинула она на него глаза, будто два солнца взошло. И вспомнил волк, что над Киевом каждый день два солнца встают: одно для сирых, другое зверям.

Ужель пал город Киев?

И зорко смотрит: у странницы трех пальцев не хватает на левой руке, а на пятках горит чистое золото — время не смоет, путь не сотрет.

Проходили полевые мыши — в каждом кустике, что метелкой из снега торчал, они видели врага, и от страха всем тельцем тряслись, а от долгих стоянок на холоде носы себе отморозили. Так быстро прошмыгнули они мимо странницы, она их и не приметила.

Старый вепрь возвращался с прогулки: клыки давно были подломаны, на ногах копытца стерты, а ярость все та же — лютая. Как увидел он странницу, вспомнил старые обиды, как сыновья ее не раз по лесу его травили. Только хочет вепрь на странницу кинуться, как налетел на него черный ворон — глаза ему выклевал.

Поднялась в поле пурга, плотной снежной стеной окружила странницу. А ворон взмахнул крылом и улетел.

И не то снится ей, не то наяву: заяц, усы — ледяные сосульки, за рукав ее тянет в лес, охрипшим со страху басом зовет:

— Тебя, мать, звери на совет пожаловать просят! — и косым глазом подмигивает.

Спохватилась странница: ведь зайца-то первого на перекрестке дорог встретила; с ним, значит, и дальше идти судьба.

Пришли они в лес к зверям в их становище.

Тут поднялся медведь, за медведем поднялись все звери, до земли страннице поклонились.

Говорит медведь:

— Тебе, мать, первое слово.

Расступился лес, и предстал перед зверьми в дыму, в пожарище, город Киев.

— Сынов и дочерей моих враг убил. Трава, что из-под камня вылезла, и та от горя под землю ушла и там повяла, повысохла. Дома кирпичными горками повалились, из синих окон души повылетали, из труб дыму уж не подняться. Мостовые залиты кровью, по ночам полыхают пожары и до утра горят.

Унес ветер голос, и снова сомкнулся лес.

Стоит перед зверями странница, горестно подперши культяпкой исплаканную щеку.

Вырывал каждый зверь у себя по клоку шерсти, наряжали странницу — говорили-приговаривали: будь шуба волчьей.

— В час, как покроет землю ночная темь, беги, мать, волком под Киев, от твоего грозного завывания враг дрогнет!

Обрядили звери странницу в волчью шкуру, и только хвоста не было. И тогда волк с белой пометиной на лбу, обливаясь черной кровью, отгрыз себе хвост и отдал страннице.

Серым волком рыщет мать по разоренной русской земле.

А когда через Днепр перепрыгнуть серый волк хотел — передние лапы его до берега не достали — видно, не пришел еще час.

Тут обернулся волк утицей, и серая высоко в небо поднялась.

Белые облака по небу ходят, а меж них серым облачком утица. Жалостно плачет она, причитает:

— Что, земля, маком нынче по весне не убрана, не украшаешься? Руки, кровью залитые, из недр твоих подымаешь. Напрасно заря красным кумачом небеса зажигает, на земле ночь. Мой город разрушен, рощи и дубравы сожжены. Кладбища высоким земляным холмом поднялись, в неубранных могилах сорок братьев спят. Я летала над могильным холмом, звала каждого брата по имени — ни один не откликнулся, из темной могилы не встал. Будь, земля, им матерью нежной и милостивой. Сорок дней