Нормальный как яблоко. Биография Леонида Губанова - Олег Владимирович Демидов

А уж Лимонов и Елена взяли лодку и уехали в море. На песке сидит какая то Таня и горько плачет

А во мраке горят глаза художника Зюзина

Питейное заведение закрыли. В одном из окон видна переместившаяся пьяная компания. Алейников не хочет читать стихи и стоит в углу пошатываясь. Губанов спит. Ворошилов ещё пьет…

Двенадцать часов ночи. Над морем раздаётся безумный хохот Лимонова. <…>

В это время по поляне прошёл генерал. Но в каком он был виде! Сапоги разбиты. погоны свалились. лысина не прикрыта фуражкой живот не заправлен в брюки. За ним гнались комары жуки. Ворошилов. Алейников Губанов и даже Дубовенко. Они кричали улюлюкали, а генерал бежал от них опасаясь щипков и плевков».

В этой идиллии, написанной в 1971 году, после всех ссор и драк, видно, что московский период жизни воспринимается Лимоновым как Рай. Даже появление «генерала» и других «противоестественных» героев играет развлекательную роль: смогисты поиздевались над «генералом» – и он бежал. А в это время рядом любимая женщина – прекрасная Елена. Что ещё нужно?

Зато несколько лет спустя Губанов опять станет одним из героев Лимонова, но уже в прозе – в знаменитом романе «Это я – Эдичка». Теперь он не только осколок былой неподцензурной культуры, но и… один из возлюбленных главного героя[473]:

«Мы шли и целовались, а сзади хромал Алешка, и я пьянел, дурнел и от притворства и юмора перешёл в настоящее дурманное расслабленное состояние. Хотелось мне просто кого-то, не конкретно Джонни, но он же был рядом. Алешка время от времени комментировал пару – меня и Джонни – замечаниями, вроде:

– Ну и педераст же ты, Лимонов!

Или:

– Ребята бы московские тебя увидели!

– А Губанов сам педераст! – сказал я ликующе. – Как-то я с ним взасос целый вечер целовался».

Понятно, что реальность художественного текста отличается от нашей действительности. Если автору необходимо, он может препарировать жизнь, изменять её, модифицировать и что угодно ещё. Так, чтобы сделать главного героя скандального романа латентным гомосексуалистом, Лимонов делает таковым и Губанова.

Почему именно его? Потому что такая неординарная личность, хорошо известная в андеграунде, как нельзя лучше подходит для этих целей.

Позже в нескольких интервью и в мемуарной «Книге мёртвых» Лимонов опять затрагивает этот вопрос[474]:

«По пьяни он даже несколько раз лез ко мне целоваться, что меня крайне удивило. Я, в общем, был совсем неиспорченный юноша, я почувствовал что-то не то. Уже позднее, в Нью-Йорке, во времена моих визитов к Генке Шмакову, наслушавшись его теории о латентном гомосексуализме, я ему рассказал о губановских поцелуях».

Но это уже, как говорят люди, тесно общавшиеся с Эдуардом Вениаминовичем, сращение автора со своим героем. Если попытаться проанализировать эту ситуацию, надо сказать, что, во-первых, больше никто о Губанове ничего подобного не писал, а во-вторых, у обоих поэтов было столько сногсшибательных возлюбленных, что ни о каком даже латентном гомосексуализме и говорить не приходится.

Если что-то и было, то игра на публику, провокация, эпатаж.

Или непонимание. Виктор Луферов объяснял, как оно могло возникнуть:

«Встречаешь его… обнимаешься… Такие здоровые пушкинские губы, он тебя как будто немножко облизывает. Что-то такое щенячье и что-то от такой большой доброй собаки типа сенбернара было в нём»[475].

Как не вспомнить есенинское стихотворение «Собаке Качалова»[476]?

Ты по-собачьи дьявольски красив,

С такою милою доверчивой приятцей.

И, никого ни капли не спросив,

Как пьяный друг, ты лезешь целоваться.

Вот и Губанов мог полезть целовать, как пьяный друг. А все остальные измышления – чушь собачья.

«Гостиница для путешествующих в прекрасном»

Точно известно, что Губанов общался как минимум с одним ещё живым имажинистом – Рюриком Ивневым. Были ещё в полном здравии Матвей Ройзман, Николай и Борис Эрдманы, вдовы Шершеневича и Мариенгофа, возлюбленные и дети Есенина. Контакты всегда можно было найти.

Первый раз пообщаться с Ивневым не удалось. В Доме культуры железнодорожников Эдмунд Иодковский вёл своё литературное объединение. На одно из занятий он пригласил старого имажиниста. В назначенный день и час пришли смогисты. Долго ждали, а приглашённый поэт всё никак не появлялся. Начали читать стихи по кругу.

И в самый неожиданный момент Ивнев и явился. Об этой встрече вспоминал Валерий Суша, один из его литературных секретарей[477]:

«Высокий, стройный, в добротном сером костюме, к сцене приближался человек, обличьем напоминавший Керенского[478]. Рядом с ним шёл среднего роста, плотный крепыш с лицом Наполеона… Вдоль левой щеки спутника Рюрика Ивнева тянулась багровая борозда <…> Человеком “со шрамом на щеке”, как потом оказалось, был давний знакомый Рюрика Ивнева, поэт и переводчик Борис Попов. <…>

Эдмунд Иодковский сразу попросил Рюрика Ивнева рассказать о себе и обязательно хоть что-нибудь о Сергее Есенине.

– Ну вот – слегка охрипшим голосом обиженно произнёс Рюрик Ивнев, – куда не придёшь, сразу просят рассказать о Есенине… А ведь за многими современниками Есенина – такая роскошная жизнь… О Есенине вы скоро сможете прочесть мои воспоминания, а сегодня я хотел бы послушать молодых поэтов. Послушать и сравнить… Может, напомните двадцатые годы…

Сразу начался гвалт. Каждый хотел выступать первым. Но Эдик быстро навёл порядок. Стихи прочли человек шесть… Рюрик Ивнев внимательно слушал и попросил повторить одного лишь Владимира Головина…

Следующей выступала Нина Норкина… И вдруг к Рюрику Ивневу подскочил какой-то парень и стал совать ему в руки тощую тетрадку… Рюрик Ивнев тетрадку не брал, он поднял голову и внимательно разглядывал нахала… и улыбался. Начался шум… Раздались выкрики. Вечер стал проходить явно не по “сюжету”. Зал, словно копну соломы, “разносило поэтическим ветром”».

В этой сцене примечательны сразу несколько моментов. Ивнев обращает внимание не на стихи смогистов, а на стихи некоего Владимира Головина. Губанов со товарищи не вспоминали об этом – видимо, задело, что старик не похвалил их, молодых гениев.

Но так или иначе, в 1967 году Губанова в компании Шлёнского занесло уже к Ивневу на квартиру. Он тогда жил в писательском доме у станции метро «Аэропорт». Места – более чем знакомые.

Группа молодых людей, частых гостей старого имажиниста, решила сначала в шутку выпустить пятый номер «Гостиницы для путешествующих в прекрасном», но вскоре всё переросло в серьёзное дело. И Губанов с опытом самиздата был тут как раз кстати.

Юрий Паркаев расписывал, с чего всё начиналось:

«Гостиная в квартире старейшего поэта Рюрика Ивнева служила своего рода литературным салоном, где вечерами