Нормальный как яблоко. Биография Леонида Губанова - Олег Владимирович Демидов

Расцветает пышно,

В белом платье в белый день

Погулять ты вышла…

Это кто идет домой,

Не подружка ль наша?

Величавою стопой —

Русская Наташа!

Губанов по природе своего дара эклектичен. Если он видит человека искусства, у которого можно чему-то научиться, смело идёт к нему. Мы уже говорили про литературный пантеон, куда стремится попасть наш герой. Там десятки деятелей искусства – и поэты, и художники. Лимонов же другой: он бежит любых влияний. Как только заметит, сразу определяет человека в разряд «священных монстров» и более старается не иметь с ним дело. Если же всё-таки приходится пересекаться, не оставляет от него камня на камне. Это хорошо видно и по «Книгам мёртвых», и по стихам, и по постам в социальных сетях.

Приведём один из последних, в котором он выделяет Хлебникова, Гумилёва, Мандельштама и Кузмина[467]:

«Интеллигенция создаёт себе всегда фальшивых кумиров. Когда я приехал в Москву, самыми-самыми поэтами считались у интеллигенции Ахматова-Цветаева-Пастернак. Все три мимо, все мелкие. На самом деле эти поэты второстепенные.

Хлебников – безусловный гений XX века. В Хлебникове и Маяковский и кто ты хочешь внутри.

Есенин – кумир патриотов, тоже поэт двух цветов, нет, – трёх: чёрного, зелёного и белого. А вообще довольно банален, “дважды два четыре”. Слабоват. Для пьяных рабочих. <…>

Ну и хватит. Многих любить – знак отсутствия вкуса. Литература, особенно поэзия – работа всего нескольких человек. Антологии – это общественные туалеты».

Если раньше и в художественных текстах, и в интервью Лимонов легко обращался к Есенину, признавал его, то почувствовав, что рязанский Лель в общественном сознании превращается в «священного монстра», поспешил лягнуть его.

Точно так же он поступил и с Губановым. Сначала, когда только попал в эмиграцию, с нежностью – порой карикатурной, но нежностью! – носил в памяти образ смогиста Лёньки, а потом сделал его «московского лета шакалом».

Начнём с небольшого заимствования. У Губанова было стихотворение «Я подожду и твой октябрь, я подожду…» (1963), где среди прочего возникли строчки[468]:

Стал кабинетом не твой рыжий лифт,

Я был там как соломинка в стакане.

Сентябрь тянул меня через твой лик

И баловался белыми стихами.

А я давал названья площадям,

Твоих ступенек дни рожденья праздновал,

А ты меня лупила по щекам,

В субботу белая, а в понедельник красная.

За все победы и за все грехи,

Как красный всадник, поцелуй подарен,

Я рвал над головой свои стихи,

И лишь обрывки ласточки хватали.

Здесь, как и обычно у смогиста, притягательно-отталкивающие отношения с Родиной, которую нельзя не любить, но и жить в ней бывает невозможно У Лимонова эти отношения отчасти преображаются в стихотворении «Я целую свою Русскую Революцию»[469]:

Я целую свою Русскую Революцию

В её потные мальчишечьи русые кудри

Выбивающиеся из-под матросской бескозырки

или солдатской папахи,

Я целую её исцарапанные русские белые руки,

Я плачу и говорю:

«Белая моя белая! Красная моя красная!

Весёлая моя и красивая – Прости меня!

Белая и красная – революция ли, страна ли (что по сути одно и то же) – воспринимаются обоими поэтами как нечто цельное, где уживается оба политических полюса.

Губанов часто обращается к поэмам. Среди самых известных – «Борис Годунов» (конец 1960-х – начало 1970-х). Этот текст покоряет самиздат. Не раз доводилось уже в наши дни встречать людей, которые наизусть воспроизводили «Откровение Марине Мнишек»[470]:

Зачем ты спать ложишься с вором,

зачем ты спать и свечу тушишь?!

Иконы закрываешь дымом

его игры и самозванства.

Зачем ты спать ложишься с вором?

Что, разве кровь тебя не греет?

Иль захотелось постучать

по спинам посохом Ивана?

Вот и Лимонов вослед за Губановым обращается к этой истории – и у него получается так[471]:

Когда поджёг блестящий Кремль

Приятель мой – Отрепьев Гришка

И взял женой себе в постель

Большую дочь поляка Мнишка

То это было хорошо

О мой любимый самозванец!

Как жаль что не было меня

Тебе я был бы помоганец

Но в некий час глядя любя

Как ты с полячкою балуешь

Я бы озлился на тебя

Вон как её смешно цалуешь

И в заговор против царя

Я бы вошёл фигурой главной

Мечтою дерзостной царя

Стать головой самодержавной

Марине юбки задирать

И выгнать к бесу до отчизны

Другую девку в жёны взять

Чего ты смотришь с укоризной!

Ну да немыслимый портрет

Это предательство, а что же

Ведь ей же восемнадцать лет

А ты с разбойничьею рожей

Помимо такого заимствования Лимонов берёт ещё самого Губанова и делает его персонажем своих текстов. В поэзии – это идиллия под названием «Золотой век»[472]:

Мои знакомые самых различных времён сидели за столами.

Они спутались и смешались как волосы влюблённых или как песок или как что-то.

Нравились друг другу удивительно разные люди.

<…> Улеглась трава. Из за облака вышло солнце и берег моря усеялся гуляющими. С большим белым зонтом в сопровождении испуганного поэта Лимонова вышла погулять несравненная очаровательная Елена. Она шла важно и прямо и волны лизали её ноги. Далеко отлетал её дикий шарф <…>

Влево от моря в зелёных зарослях был виден угол небольшого питейного заведения где тихо расположившись с бутылками ел котлеты поэт Владимир Алейников. Рядом с ним отвернувшись к сиреневой девице с живописным лицом сидел художник Игорь Ворошилов и говорил «Признайся ты же меня хочешь!» Бедный художник! Он был уже изрядно пьян. Его нос шевелился <…>

Вдруг воздух огласился ругательствами и вообще произошло замешательство. В лисьей шапке с волчьим взором взбудораженный и тоже нетрезвый появился поэт Леонид Губанов. За ним шёл поэт Владислав Лён и пытался осторожно и солидно урезонить его. ничуть не удавалось

Тут поздоровались два поэта и друзья когда-то – Алейников и Губанов – портвейн стали пить и читать стихи. Их обступила