Собрание сочинений. Том 2. Дневники и письма - Яков Семенович Друскин

Я точно знаю, если бы мне сказали: вот выбирай: или Бога нет, ты умрешь и сгниешь. Или Бог есть, но ты, окаянный, после смерти пойдешь в ад. Ад — это значит не видеть Бога. И всё же я выбрал бы второе. Во-первых, пока я не умер, я не могу жить, если Его нет. Во-вторых, пусть мука, но пусть Он есть. Теперь же: кого я больше люблю, маму или Бога? Я ответил: маму. И понял, что глупый вопрос и глупый ответ. То, что я люблю маму, то, может быть, и есть любовь к Богу. Ведь Бог не человек. Какой-то строй души, горе, постоянная мысль об одном — это и есть любовь к Богу. Не Бог — строй души, но любовь к Нему и вера — строй души. Теперь дальше, я спрашиваю себя снова: если бы Бог — там не взял к Себе маму и предоставил мне выбрать, куда идти — к Нему или от Него к маме, я опять выбрал бы: к маме, и «выбрал бы» значит «навеки выбрал». Во-первых, как бы она могла быть без меня, особенно если плохо, а во-вторых, и я хочу быть с ней. И снова, должно быть, глупый вопрос и глупый ответ. Он отделил ее от меня, и так как я знаю свою вину, свой грех, свое окаянство, то говорю: казни меня, казни еще больше. Но ведь Он не отдаляется от меня, как человек, и Его предопределение не человеческое принуждение, и моя свобода — не свобода выбора.

Но этим вопросы мои еще не кончаются. Я задаю последний страшный для меня вопрос: вот здесь слева стоит мама, справа Иисус Христос и говорит мне: иди ко Мне и предоставь мертвым погребать своих мертвецов. И снова я пойду к маме, а не к Нему. Должно быть, и здесь и вопрос, и ответ глупый. Вопрос здесь другой:

1. Личное отношение к Богу. И[исус] Х[ристос] — откровение Бога, Богочеловек, значит, и человек.

2. Единение с Богом и отречение от этого единения, хотя бы временное, ради человека. Но ведь так сделал и Сам Бог, пожертвовавший Своим Сыном, и Сам Сын, добровольно пошедший на эту жертву, на жертву быть оставленным Богом. Но что значит временное и не временное, то есть вечное, отречение от Бога? Если отрекся, то сейчас и сейчас навеки, сейчас вечно. Ведь не так: отрекусь, поживу, а потом вернусь. Если уж отрекся, то отрекся. И если Христос сказал: что Ты покинул Меня, то это было вечное отвержение, сейчас — вечно, хотя через три дня Он воскрес и сел одесную Отца. Он должен был испить чашу до конца, значит, быть полностью сейчас навеки отвергнутым. Здесь ι — ε1: интенсивно Он сейчас навеки отвергнут. Экстенсивно Он сейчас навеки отвергнут, сейчас навеки принят. Оба предложения должны быть несоединенными, но сказанные — уже соединены, тогда снова ι. Но как применить это ι, ε-различие для себя, как правильно спросить и ответить — я не знаю. Всё равно для меня остается страшный вопрос.

2 ноября. Неверно, что Бог предоставляет мне выбор. Бог предоставляет мне не выбор, тогда выбор уже детерминирован, но выбор или отречение от выбора. Слово «или» не имеет здесь обычного разделительного смысла, но просто: выбор-невыбор, и я не выбираю, но или выбираю, или не выбираю, и снова «или — или» — несовершенство мысли, пользующейся общими понятиями. Если я выбрал, то для меня снова есть выбор или отречение от выбора, если же отрекся, то есть только отречение: невыбор. Эта поправка к вчерашним вопросам не снимает их. Для меня самого вопрос всё равно остается: ведь не другой, а я сам отвергаю себя и не другой, а я сам остаюсь с мамой. Если и исправить псевдоактуальную форму вопроса, для меня самого всё равно остается некоторый иррациональный излишек или остаток: я сам. И я не знаю, как мне справиться с этим остатком, не знаю ни теоретически, ни практически.

Пусть будет воля Твоя, страшная воля.

Пусть будет воля Твоя, страшная воля.

5–12 ноября. Господи, дай знак, что она слышит меня, чтобы я знал, что она слышит меня, и она знала, что я знаю, что она слышит меня, — один тройной знак, как Ты — Один в трех Лицах. И еще, если можно, если можно, от нее знак, и чтобы она знала, что я услышал ее.

Верю, помоги моему неверию.

Я не прошу ни успокоения, ни забвения, ни уменьшения боли и не хочу этого, но только знак. Я знаю, что это много, но ведь для Тебя нет невозможного. Ради Твоего Сына дай знак, именем Твоего Сына Единородного, умершего за меня на кресте, прошу: дай знак.

13 ноября. Четвертая среда после той среды. Иногда бывает, что боль ослабевает: от усталости, когда думаю о настоящем, от слабости духа. Но я не хочу, чтобы она ослабела, пока не получу знака, это было бы хитростью природы, слабостью духа, кощунством. Этого и нет. Она снова возобновляется в пустых промежутках, при пустых разговорах, при встречах с людьми, а иногда просто так, как молния с неба.

14 ноября. Если есть личное бессмертие и там времени нет, то возникают вопросы, очень важные для меня, но ответа на них нет, потому что сам вопрос, форма его уже ложная. Сам вопрос, во всяком случае его форма, может быть от маловерия, но для меня это сейчас самые главные вопросы.

Если там времени нет, то сейчас там она уже со мною, хотя я здесь и для меня еще разделен с нею?

Или есть как бы два сейчас, и я в моем сейчас, и она в своем вечном сейчас разделена со мною, пока я не приду к ней, пока оба сейчас не отожествятся? Но что значит «пока»? Если не время, то что?

Если же я прошу знака, то, если и когда он будет мне дан, мое сейчас в знаке отожествится с вечным?

И снова: если она в вечном сейчас, то отделен ли от нее я, как она отделена от меня для меня? И то, что я сейчас мучаюсь, знает ли она, и мое мучение для нее — мучение?

Можно ли из определенного индивидуального отношения «я — мама, мама — я» исключить время, заменив различием двух сейчас так, чтобы это различие не стало снова временным? Мне кажется, можно; но без этого не сохранится индивидуальность.

В 1935 г. 17 августа