Собрание сочинений. Том 2. Дневники и письма - Яков Семенович Друскин

Последний раз уезжая в Детское и уже попрощавшись со мною, он вдруг сказал: ну давай еще раз поцелуемся. Но настоящего понимания с ним я достиг только в последнюю ночь, когда держал его руку, было ноуменальное понимание. С мамой же большее понимание началось с 1934-го, особенно же с 1950-го и всё возрастало — ноуменальное понимание. Поэтому выпал не только порядок жизни, но и сама жизнь.

В монастырь уходят не из стремления к единению с Богом, это можно и в миру, но от невыносимого отвращения к миру и к себе самому, оттого что до конца возненавидел свою жизнь и свою душу. И еще, если станет для тебя невыносимой и ненавистной твоя свобода выбора. Еще от ненависти к греху. Грех и я; и монастырь — спасение от соблазнов или спасение от себя самого.

21 ноября. У меня есть и всё время очень хорошее — мама. Не воспоминание о ней, а именно она сама. Это стало как-то вдруг, то есть вдруг я заметил, что нет острой боли, потому что она со мною. Я не знаю, как это понять или объяснить и что это, но до этого сегодня весь день и всю последнюю неделю было очень трудно, плохо и тяжело. И вдруг меня коснулась тихая радость — мама. {Вечером была Т. Записано после того, как Т. ушла.}

22 ноября. Утром проснулся и сразу же посмотрел: есть — мамино присутствие. И за этим — Его присутствие — тихое веяние ветерка.

Она была беззащитна, и все ее как бы бросили, тогда я полюбил ее еще сильнее и через любовь увидел то, что в ней есть, то — что она есть и чего бросившие ее и возвышавшиеся над ней не имели, и тогда снова полюбил ее еще сильнее. Теперь она под Твоей защитой и всё равно нуждается во мне, как и я в ней. Если в вечной жизни сохраняется индивидуальность, то ведь наша взаимная любовь была ее и моей индивидуальностью. Я не понимаю бессмертия души, индивидуального бессмертия. воскресения из мертвых, вечной жизни, вернее, я понимаю различия этих понятий, но не их сущности, и верю и не верю сразу, поэтому и прошу знака. Я знаю, нет другого блага, кроме Тебя, но, если индивидуальность в какой-то степени или как-то сохраняется, даже так: Ты — Лицо и мне дал лицо и мое земное благо — мама — через Тебя и в Тебе благо, и значит, вечное благо, поэтому и просил знака, и снова прошу, хотя и получил духовный. Ведь в моей любви к маме я сам отвергал себя, поэтому Ты был в моей любви. Ведь в этом моя индивидуальность, не я сам, но я сам, отвергающий себя самого. Сохраняется ли она и та любовь в совершенной и полной любви к Тебе? Если нет, то будет ли любовь к Тебе индивидуальной, то есть личной? Ведь если не я вообще, но именно я, может даже я сам, отвергающий себя самого, люблю Тебя, так ведь этот я — тот, который любит маму, и если эта любовь не сохранится вечно и не даст вечности своему объекту, то не стану ли я, любящий Тебя, каким-то общим я? На что Тебе такой я и такая любовь? Если же я люблю Тебя всей душою, всем сердцем, всем разумением своим, так ведь всё-таки «своим», а не общим. Поэтому снова прошу знак и верю, что теперь, когда Ты со мною и у меня в тихом веянии ветерка, Ты дашь мне его в среду — четверг — субботу.

Ты знаешь все мои мысли еще до того, как я подумаю, поэтому прости меня за то, что я подумал, и даже не знаю, подумал ли, или мне показалось, что я подумал.

Себе я не верю, а не Тебе.

Мне казалось уже, что Бог меня покинул совсем, и когда я сказал себе: Бог покинул меня совсем, Он явился и дал знак.

Острой боли уже сутки нет, и я испугался, как будто я сплю и не могу проснуться, и теперь прошу: дай острую боль, чтобы снова стало так страшно, что невозможно жить.

8 декабря. Мне снилось, во-первых, что я знаю, что мама умерла, и во-вторых, что я знаю, что мама поправляется и надо сделать усилие, чтобы она опять не умерла. Кажется, это снится каждый день, и сегодня я не знал, как выразить эту двойную мысль, когда во сне встретил В. В.[Стерлигова] и хотел ему сказать, что в этом году мы не поедем на дачу, так как, во-первых, мама умерла и, во-вторых, поправляется и, может, не умрет.

Смерть не умещается в мысли, и от этого боль.

Каждый человек для меня единственный, так как другого такого же нет. Его круг индивидуальности пересекается с моим, и нет двух одинаковых пересечений. Когда же общая часть пересекающихся кругов индивидуальностей ноуменально почти совпадает, то боль оттого, что смерть не умещается в мысли, настолько сильна, что парализует всякое намерение действовать. Поэтому мне нужна Твоя помощь и второй знак — знак Фомы. И снова прошу и каждый день прошу: дай второй знак.

Смерть не умещается в мысли. Даже смерть неблизкого человека вызывает ту же острую боль, но, если общая часть пересекающихся кругов небольшая, боль быстро забывается, мгновенная же ее сила, может, всегда та же. Бог сказал Моисею: Я Сущий. А человек не сущий, от этого боль и от этого же забывание, Бог ничего не забывает. Но свою боль я не могу забыть, так как я и есть эта боль, и эта боль ограничила меня, отделила от мира и от жизни. В этой боли я стал совсем один.

10 декабря. Желание получить знак — не признак неверия, но именно веры — экзистенциальный признак живой веры. Но разделение двух знаков — экзистенциальный признак недостаточной веры: верю, Господи, помоги моему неверию. Может, и Христос не считал достаточным один только первый знак — нужен ли был бы тогда Христос? Он требовал даже не объединения, а отожествления обоих знаков, тогда вера движет горами. Без первого знака вообще нет веры, без второго — вера не экзистенциальная, то есть не живая, а абстрактная, деистическая, их