Собрание сочинений. Том 2. Дневники и письма - Яков Семенович Друскин

я сказать определенно, что сейчас она не нуждается во мне? Может, постоянная моя мысль о ней и сейчас помогает ей и необходима? И если я, не отрезая ее от себя и сейчас, рискую даже навеки погубить свою душу, если есть хоть и ничтожный шанс, что моя постоянная мысль о ней помогает ей и там, то я не откажусь от нее и сейчас, не отрежу ее от себя, хотя бы и погубил свою душу. И это жало в плоть не есть ли тоже отрезание жизни от меня? Кто же должен возлюбить Тебя, отвлеченный или индивидуальный я? Кто я, который должен отрезать себя от себя самого?

Я сам, пустой, намерение себя самого. Я сам индивидуальный, тогда мама — некоторая характеристика меня, отрезающего от себя себя же, и без этой характеристики — я не я. И каждый из них и субъект, и объект, так что четыре возможности. Во всяком случае отрезание не должно быть отвлеченным, конкретное же будет ли полным? И еще неясно: между я отвлеченным и я конкретным еще один я, у которого одна мысль: она. Я совпадаю в этой мысли с нею. Я и есть эта мысль.

Здесь возможны четыре случая, и в некоторых оба тезиса совместны. Скорее всего, должна быть именно несовместность.

Любая встреча с людьми снова вызывает боль, прямо или косвенно. Косвенно: я бы рассказал ей о встрече, может не ноуменально, иногда же явно ноуменально и всегда по существу ноуменально, ее это радовало и меня тоже, а сейчас нет этого.

Предположим, я бы старался подавить боль — отрезать ее от себя; предположим даже, что мне это удалось и что я сделал это самым лучшим способом — стал бы снова писать ТФТ. Не потерял бы я тогда живую веру, экзистенциальное отношение к Богу? Не наступило бы тогда подлое себялюбие и подлое самочувствие? Предположим, я бы хорошо исправил ТФТ, не было бы это тогда только чисто профессиональным достижением, а значит, и не вполне хорошим и потерей того, что необходимо и для ТФТ и может явиться только в результате обострения боли? Я уже не говорю о том, что в отношении себя самого и в отношении к Богу это было бы уже потерей всякой экзистенциальности, всякой встречи с Богом, осталась бы только псевдоэкзистенциальная встреча в воображении, фантазировании и подлом самоуспокоении. На это я не пойду, даже если и совсем брошу писать ТФТ и вообще писать. Может, это ропот, может, это попытка оправдаться, я не знаю, но я получил жало в плоть и не должен, не хочу и не могу забыть его, ни ослабить его боль. Но я не знаю, что мне сейчас делать, ничего не знаю и снова прошу: дай знак Фомы, научи, укрепи меня в боли.

И снова через несколько часов, как написал и как будто освободился немного от того, что меня мучило, оно снова мучает меня. Должен я или не должен подавить боль, я не могу подавить ее, и слава Богу, что не могу.

28 декабря. Как у Кащея Бессмертного душа хранилась в ящике под водою, так и моя — под землею на Серафимовском кладбище. В маме я потерял себя. Я как будто и говорю, иногда и по-настоящему, и читаю, и что-то записываю, и всё же это не я, я — только в боли, в жале в плоть. В боли я снова просыпаюсь, но перенести ее не могу и убегаю в сон.

Во-первых. Вот два пути: один путь — не путь, но акт— μετανοια. Второй путь — нравственного и религиозного совершенствования. Но между грехом и святостью — бесконечность. Как же пройти ее конечному существу в конечное время? Значит, только акт: совершить невозможное, перескочить через бесконечность. Это невозможное станет действительным не через возможность, но только через невозможное — веру, это и есть вера: Ибо так возлюбил Бог мир, что отдал Сына Своего Единородного, дабы всякий верующий в Него не погиб, но имел жизнь вечную. Обратная сторона этой веры — свободная жертва, то есть бескорыстная — бремя, которое легко. Лютер говорит: всякий человек во что-нибудь верит, чему-то доверяет, на что-то полагается, значит, нет неверующего, но только: в кого верит, кому доверяет, на кого или на что полагается? Если же я ради мамы отказывался, может, и от многого, вообще же от себя, и это «многое» в акте отречения становилось для меня ничем, так что я не находил в этом отречении никакой заслуги, потому что то, от чего я отрекался, в акте отречения уже было ничем — перед этим актом было чем-то, вернее казалось чем-то, а в акте отречения было ничем. Значит, я отказывался от ничто, поэтому и не считал своей заслугой и не любил, когда мне ставили это в заслугу, потому что не было здесь, действительно не было здесь никакой моей заслуги. Я делал это ради мамы. Но в акте совершения это уже было и не ради мамы, иногда я даже думал: сделай я это ради другого человека, я имел бы ту же радость. Значит, я отказывался от ничто и мама была сопутствующей причиной. Но конечно, и в этом сопутствовании и до акта, и в нем, и после она была и действующей, и конечной причиной, иначе была бы легальность, а не ноуменальная любовь. Но всё равно, без веры человек ничего не может сделать, даже пальцем двинуть. Тогда на что я полагался, кому доверял, кому и в кого верил в этом акте радостной жертвы? По-видимому, на Тебя полагался, Тебе доверял, в Тебя верил. Свободная и чистая жертва — другая сторона веры. Я даже не скажу, что дела — плод веры под благодатью, а только другая сторона веры, совершаемая по благодати не мною, но через меня Богом. Потому что то, что в этих делах мое, то есть ограничение себя, бремя и иго, уже не ограничение, не бремя и не иго. Когда я уже ограничил себя, уже нет и ограничения меня, потому что нет и меня — в самом акте меня нет. Поэтому дело есть, но моего в этом деле нет, моим были некоторые усилия, их тяжесть, но если жертва была чистой, то и усилия — уже не усилия, и тяжесть — не бремя, и бремя легко. Что же осталось моего? Ничего. Я пишу это не для кого-нибудь, пишу перед Тобой, действительно, в