Собрание сочинений. Том 2. Дневники и письма - Яков Семенович Друскин

19 декабря. Я как человек, из которого вынули скелет. Он сразу размяк, осел, плюхнулся на землю и с трудом ползет. Был стержень жизни: от мамы и высоко до самого неба, до Бога. Еще полгода тому назад, ночью, я не спал и вдруг понял: но ведь я счастлив, счастье со мною, рядом, хотя кругом всё очень тяжело, просто я не замечал его. И счастье рядом с каждым человеком, просто его не видят, не хотят видеть. Так было несколько дней или недель, и опять я по легкомыслию, по слабости духа потерял его. И наступила бесплодная напряженность, а потом затмение и смерть. Месяц тому назад я ощутил рядом с собой тихое веяние ветерка. И побоялся, не поверил, просил второго знака. И опять прошло, а второго знака не было. Я жду его, всё время жду, но придет ли он сам по себе, или и я должен что-то сделать, совершить невозможное.

Молитва и пост. Поста в буквальном смысле нет, а по существу, может, и есть. Ведь пост не в том, чтобы чего-то не есть, но чтобы еда стала невкусной. Но бдения, то есть молитвы, не хватает, и когда делается пусто или страшно, я отвлекаюсь: чтением или ненужными мыслями. Мне трудно, надо сделать еще труднее, а я боюсь, и не хватает силы духа. Кажется, сегодня ночью что-то приближалось, может, даже сегодня, но я не знаю, как удержать Его, потому что боюсь солгать. И еще не знаю, как соединить с Ним утерянное индивидуальное, самое большое личное благо, которое у меня было. Это благо не было ложью, и оно было чисто, и в нем я находил даже святость, ведь и ее Ты сотворил по образу и подобию Своему, может, в ней я видел и любил Твой образ и Твое подобие, так как она вела меня к Тебе. Может, это и есть чистая освященная любовь — видеть в любимом Тебя. Я должен был ограничивать себя в своих желаниях и прихотях и даже не должен был, это происходило само собою, и бремя было мне легко, и иго — благо. Это было мое величайшее благо и мое счастье, и в этих ограничениях себя я имел Тебя, и пока у меня хватало силы духа, я был счастлив. Но последнего шага я всё же не делал и от этого часто слабел. Я знал, что эта жизнь — счастье, и клал руку на плуг, и оглядывался назад. А сейчас уже и оглядываться некуда, и всё же оглядываюсь. Помоги мне, Господи, и, во-первых, разреши мое сомнение об индивидуальной, личной любви, и к Тебе ведь тоже должна быть индивидуальная, личная любовь, а не любовь вообще. И, во-вторых, дай мне знак Фомы, укрепи меня.

В 1934 г. я думал: надо по возможности стремиться к ситуациям, положениям, которые бы напоминали мне его. Тогда, пройдя через острые боли при частых воспоминаниях, я скорее привыкну. Прошел год или больше, пока я привык, но до 1941-го еще являлась острая боль. Но тогда оставался стержень жизни, а сейчас его нет, нет его основания. И каждый раз, когда я кладу сейчас вату в папиросы, я снова вспоминаю, как мама мне говорила при этом: довольно, зачем так много папирос, мама хотела, чтобы я меньше курил. Сейчас одинаковые положения не уменьшают остроты боли. Но вот я всё это написал, вышло из меня что-то, я опустел, и как будто стало легче, до следующего приступа. Отчего это? Может, потому, что говорю это только Тебе? С людьми об этом не говорю, когда же говорю, но о другом, боль не ослабевает, особенно после разговоров, даже возрастает. И снова сомнения: говорить Тебе, зачем же записывать? Не примешивается ли здесь что-то нехорошее? Затем: я хочу, чтобы была боль, чтобы было жало в плоть.

Уже давно, а сейчас особенно сильно, после всякого разговора с человеком остается неприятный осадок и боль сильнее. А после записи, то есть разговора перед Тобою и с Тобой, этого нет.

20 декабря. Кто любит отца или мать более, нежели Меня, тот недостоин Меня. Кто не возненавидит отца своего и матери… а притом и самой души/жизни своей, тот не может быть моим учеником. Не мир, но меч. Чтобы возненавидеть, надо любить, и возненавидеть — значит отрезать от себя, отрезать и свою душу от себя. Свою жизнь и душу я возненавидел уже давно. Полностью ли? Мама вошла в мою душу. Во-первых, я отрезал от себя многое ради нее, и это бремя было для меня благом, я это знал твердо и не только знал — чувствовал и радовался. И всё же часто бывал и легкомыслен, и нетерпелив, и думал еще и о прихотях своих. Значит, отрезал от себя душу свою не полностью. В мысли отрезал, и во многом не только в мысли, и всё же не полностью, и от этого сейчас так мучаюсь. Во-вторых, она была в моей душе. Все ее как бы бросили, только я остался с нею, и только мне она была нужна, так же как и я ей. Раз она сказала: когда ты уходишь, я иногда думаю, а вдруг ты не вернешься, что я буду делать, ведь я же беспомощна. Это была не столько физическая беспомощность, сколько духовная, и я сейчас беспомощен без нее. Когда я уходил ненадолго, она иногда страшно беспокоилась, не случилось ли что со мною, и когда я приходил, радовалась, и я радовался с нею. Мог ли я тогда отрезать ее от себя? Но если бы я только исполнял свой долг по отношению к ней, и даже лучше, чем я это делал, отказываясь от всех прихотей, — это было бы хуже, это была бы только легальность. Ей нужна была не моя физическая помощь, а моя любовь: она нужна была мне так же, как и я ей, и это ей и надо было: чтобы она мне нужна была так же, как и я. И вот здесь начинаются мои недоумения: во-первых, тогда. Тогда я не мог отрезать ее от себя, я должен был вместе с нею — мы оба вместе должны были отрезать от нас самих себя. Во-вторых, сейчас. Но могу ли я сказать, что сейчас она не нуждается во мне? Сейчас у нее непосредственно есть Защитник больше меня, но могу ли