Собрание сочинений. Том 2. Дневники и письма - Яков Семенович Друскин

22 января. Умная связь слов: блаженство и блаженный. У мамы иногда бывали состояния блаженства. В одном из таких состояний — мама сидела тогда на кровати, и я рядом с мамой, — это было вечером, мама хорошо говорила со мною, а потом, забыв, что она даже в комнате ходить не может, сказала: почему мы с тобой никуда не ходим? Пойдем завтра в зоологический сад. Было блаженство, и в этом состоянии мама была блаженной.

Другое блаженное состояние. Я уходил и пришел домой поздно, в 2 или 3 часа ночи, а мама еще не спала. Сказала, что ей очень хорошо, и, должно быть совершенно не ощущая времени, что бывает при блаженном состоянии, спросила: почему ты пришел так рано?

Но чаще бывали молчаливо сосредоточенные состояния и мучительные. При молчаливо сосредоточенном состоянии она раз больше недели ничего не говорила, ни на что не жаловалась, но на вопросы отвечала спокойно, даже приветливо, когда ее поцелуешь — ответит, но всё время погружена была даже не в мысль, а во что-то большее мысли.

У нее часто болела голова, иногда ноги, иногда еще что-нибудь.

Когда в одном из молчаливых состояний я спросил у нее, болит ли что, она ответила: у меня всегда что-нибудь болит, но сейчас терпимо. Но в состояниях блаженства ничего не болело.

Затем были страшные, мучительные состояния, и по-настоящему я понял их только сейчас, а тогда бывал и нетерпелив, и как сейчас каюсь. А если бы сейчас вернулось хоть одно из самых страшных, мучительных и для меня состояний, как бы я радовался.

Еще бывали сосредоточенные состояния спокойного, жизненно мудрого разговора, например когда мама сказала: я ее не люблю, она фальшивая и лживая. Достаточно и так в жизни фальши. Это мама сказала о последней сиделке — очень неприятной и действительно хитрой и фальшивой, — мы же поняли это позже. Тогда не было блаженного состояния, и какая-то боль, по-видимому не только физическая, мучила ее.

Еще бывало состояние:

Либер Готт. Готтеньки. Обрах Монес. Афтун.

Когда я раз спросил у мамы, что значит Обрах Монес и Афтун, мама сказала: сжалься, и вверху, по-видимому: Ты, Сущий на небесах, сжалься.

2 февраля. Это было вечером осенью последнего года. Я был занят, кажется приготавливал лекарство маме на ночь. Мама очень сосредоточенно и мрачно говорит сиделке: позовите его. Я подошел, что-то сказал и продолжал готовить лекарство. Мама снова сказала: позовите его. Я подошел, не помню, что сказала мама, что я, вскоре я поцеловал маму и пошел спать, так как было уже поздно. А мама осталась одна с чужим, недобрым, фальшивым человеком. Маме неприятно было при ней даже назвать меня по имени. Хоть бы полчаса я посидел. Сложность положения — ночные вставания и др., так как Женя болела тогда, — не оправдывают меня, я не могу простить себя. И подобных случаев было много. Найти другую сиделку было очень трудно, и всё же надо было искать. Я не сделал всего, что мог, я бесконечно виноват.

Прости меня, Господи, она меня всегда прощала, дай силу духа, дай знак Фомы.

Я начал читать Евангелие от Матфея и вдруг почувствовал, почти увидел Храм, в Котором я, и Он же во мне, и Он укрепляет меня. Я побоялся: может, это создалась привычка, может, это я создал, и потому успокаивает меня. Но как я мог создать это, это создал Бог, только Бог может это сделать, теперь я должен удержать.

Помоги, Господи.

3 февраля. Прости меня, Господи, Ты знаешь мои мысли еще до того, как я их подумаю, и мои мысли, которых я не знаю. Я подумал, если бы Ты сказал: Я верну тебе маму, но лишу тебя Моего присутствия, исключу из Своей Радости, хочешь? Я бы сказал: хочу. Но ведь это я придумал глупый вопрос в предельной форме свободного выбора, Ты так не спросишь. Потом подумал: ограничена ли сейчас моя радость — Твоя совершенная Радость? Нет, я переполнен ею, я боюсь выплеснуть хоть одну каплю, Ты ввел меня в Свою Радость — Радость Господина моего. И всё же, как ни полна моя радость, я хотел бы, чтобы и мама радовалась, и если бы я знал, что и она вошла в Твою Радость и ей так же хорошо сейчас, как и мне, то я, спокойно и всегда радуясь, ожидал бы, пока Ты призовешь меня окончательно и навеки в Свою Радость, и если возможно, я хотел бы, чтобы мы оба — она и я — были всегда вместе в Твоей Радости. Но если Твоя Радость у меня неограниченна и бесконечна, хорошо ли, что я сказал: вместе? И еще: то, что я записал и обозначил 22 январем, было 22 января или 21-го, но записал я это только вчера, и там было о маме, а вечером Ты ввел меня в Свою Радость — и снова у меня прежние вопросы.

Может, это второй знак? Я переполнен Твоей Радостью, дай мне силу удержать ее, благодарю Тебя, Господи.

4 февраля. Я прилег днем и только задремал, как увидел маму и услышал, как она мне сказала: бедный мой мальчик.

Спал я, может, 1–2 секунды, потому что сразу, как задремал, увидел и услышал ее, и проснулся от острой боли, так как ее нет здесь со мною, и сразу же радость, потому что увидел и услышал ее.

5 февраля. Расплескал я всё-таки мой сосуд с Радостью. Но она была, и реальность ее была сильнее реальности мира. Она была полной реальностью. Поэтому осталась надежда: она будет снова.

И вторая радость-страдание: я видел и слышал маму не в прошлом, а сейчас — знающую, что свершилось. И тоже осталась надежда: я увижу и услышу снова.

17 февраля. Иногда ночью вдруг мелькнет не мысль — полумысль: ну вот, кажется, и лучше, проходит. Расскажу маме, как было тяжело. И сразу же: не прошло, не проходит.

В последнюю неделю мама не ела, почти не пила, ничего не говорила. Я же, по-видимому, поверив глупости мудрых, думал, что она и не слышит, и не понимает. Но ведь потянулась же она один раз к Лиде со стоном и на поцелуи отвечала. Я думаю, у нее было как в «Метаморфозах» у Кафки, она всё понимала, но не могла говорить. Я же, окаянный, поверив мудрости века сего, думал, что она не понимает, не