Собрание сочинений. Том 2. Дневники и письма - Яков Семенович Друскин

меня и мутит, что я тот же самый и всё же забываю. Бог тоже не формальное аналитическое тожество и, значит, — тожество различного, но Он не изменяется и не преходит, а я изменяюсь и прехожу. В этом моя несущность, тварность и грех, вернее, только грех. Так что вера в мою абсолютную инвариантность, во-первых, есть непосредственное ощущение моей инвариантности, во-вторых, отрицательно: меня мутит именно потому, что я непосредственно знаю свою инвариантность, но в форме изменения и прехождения. Поэтому моя инвариантность, то есть тожественность, не единство или абстрактная форма моего я, но именно сущность, форма же — изменчивость, и от этого мутит: от изменчивости и прехождения тожественного.

Во-вторых, непосредственное ощущение моей инвариантности абсолютно и исключает время и временность. Время только форма моего изменения, прехождения и воспоминания, сущность же, то есть тожественность, вневременна, и так как моя инвариантность, или тожественность, не абстрактное аналитическое тожество понятия, но некоторой реальности, то и вневременность моего тожества не абстрактная вневременность понятия, но вечность. Это и есть инвариант бессмертия — непосредственное ощущение бессмертия. Я не доказываю и не собираюсь доказывать бессмертие души, оно недоказуемо. Я только утверждаю: если инвариантность моей души не иллюзия, то инвариантность души предполагает ее бессмертие, инвариантность души и есть ее бессмертие. А это решает уже вера — иллюзорность или реальность инварианта бессмертия.

Возвращаюсь к Екклезиасту и Иову. Формально там трудно и, может, с большими натяжками можно найти веру в бессмертие, а экзистенциально есть, так как на языке того времени сказана абсолютная инвариантность, или тожественность, моего я, а это и есть инвариант бессмертия.

То значение, которое авторы Екклезиаста и Иова придают моему я, серьезность и абсолютность самого рассуждения о человеке, о его отношении к Богу и Бога к нему — это и есть абсолютная инвариантность моего я — инвариант бессмертия. В конце концов, и мы сейчас знаем о бессмертии не больше, чем авторы Екклезиаста и Иова.

17 марта. В абсолютной инвариантности моего я бессмертие заключено, может быть, не столько в инвариантности, сколько в ее абсолютности: моему изменению и прехождению, внешней оболочке противополагается неизменность моей сущности, ее неслучайность, причастность образу и подобию Божьему, а потому вечности и бессмертию. Это, во-первых, ощущение противоположения случайности и чуждой мне цели в природе — внутренней телеологичности моего я и, во-вторых, непосредственное ощущение причастности к другой жизни, абсолютной. Тогда инвариантность реализует мою абсолютность, реализует в моем ощущении — субъективная реализация; абсолютная реализация — вера в реальность абсолютной инвариантности моего я.

18 марта. Бог на меня смотрит, ни на мгновение не выпускает меня из поля Своего зрения, всё время на мне Его взгляд. Это и есть бессмертие, инвариант бессмертия: Его взгляд на меня и на мне. Не только книга Иова, но и Екклезиаста проникнута этой верой — Его взглядом.

19 марта. Каждый бессознательно верит в инвариантность своего я, но эта наивная вера не доказывает еще ни бессмертия души, ни инвариантности я, потому что, во-первых, тожественность вспоминаемых я с нынешним я и само это ощущение тожественности моего я в прошлом, как я вспоминаю его сейчас, может быть иллюзией; и во-вторых, само это ощущение имманентно и феноменально, это не абсолютная, только относительная инвариантность. Но вера в абсолютную инвариантность моего я есть ощущение взгляда Божьего на мне. Эта вера может быть тоже наивной, но всегда превосходит границы имманентного: взгляд Божий на мне. И та, и эта вера — чувство-ощущение, но та — чувство-ощущение субъективное, а эта субъективно-абсолютное.

Реализация сейчас: 1. Интенсивного не-я — своего мира не сейчас. 2. Своей абсолютной инвариантности. 3. Экстенсивного не-я — мира другого. Это реализация верой: сейчас взгляд Божий на моем мире не сейчас, сейчас взгляд Божий на мне сейчас, сейчас взгляд Божий на твоем мире. Выводится же только возможность моего мира не сейчас, моей души, твоего мира. Так как выводится, то только во мне. А взгляд Божий реализует, и если во мне, то через веру.

24 марта. «К суду я не готов, и смерть меня страшит».

К суду я не готов. Может ли кто сказать: готов? Только святой. Но «смерть меня страшит» я уже не могу сказать так категорически. Если отбросить всё эмпирическое — физическая боль, а главное — Л. и М., то, во-первых, останется: страх Божий. Этого нельзя забывать, пока живу — есть надежда, а когда придет последний вздох — не знаю, что будет. Во-вторых, бесперспективность настоящего поглотила всю прелесть свободного выбора, не осталось ничего, что бы я пожалел при последнем вздохе, это было бы только освобождением от тяжести бытия — возможности свободного выбора — и еще надежда встретиться лицом к лицу с нею и с Ним.

Войди в радость Господина твоего.

И снова те же вопросы: хорошо ли — с нею и с Ним? Но если без нее, буду ли я — я или только — я вообще? Но на что Тебе я вообще?

Помоги, Господи, разреши мое недоумение, дай знак Фомы, введи меня в Твою Радость.

Но Ты уже ввел меня в Твою Радость, с утра и еще до того, как я просил, я всё время радуюсь в Твоей Радости и Твоей Радостью.

Я жил как в пустоте, все предметы, люди — вне меня, между мною и ими, мною и жизнью, мною и миром — пустота, это — дистанция, и наибольшая, между мною и Тобой. А сейчас дистанция исчезла, пустоты нет, всё заполнено Тобою, и я в Твоей Радости.

Кругом меня Бог, и это «кругом» — во мне. Вернее, то, что кругом меня, — Ты — вошло в меня и вобрало меня в себя. Кругом меня Бог.

Я отрицаюсь, и это стало как-то помимо меня с утра, как я встал, а я не видел, это всегда, а я не вижу. Я ничего не отрицаю, ничего не делаю, Радость сама пришла, не от меня, я только радуюсь в Твоей Радости.

Кругом меня Бог. Кругом меня — Ты.

26 марта. Алеша Карамазов целовал землю. Это состояние может быть пантеистическое. Но Радость, которая была у меня два раза, — Сам Бог, Его Радость. Пантеистическое состояние может быть и без Бога, но Радость — Его Радость и не может быть без Него. Может, и «звездное небо над нами» только тогда не будет пантеистическим состоянием, когда возвышает над миром, станет наглядным, образным путем к Богу. Пантеистическое состояние всё же Naturreligion. Звездное небо над нами может стать путем к возвышению над сотворенным — к Творцу, само же