Собрание сочинений. Том 2. Дневники и письма - Яков Семенович Друскин

а. Деятельная любовь к человеку открывает Бога.

б. Некоторая ноуменальная система отношений к человеку, особенно если он болен и страдает, открывает активному, а в конце концов и пассивному участнику системы Бога. Очевидно, я здесь имею в виду мое отношение к маме и «а» можно назвать содержанием (Л1), а «б» — формой (Л2). Потому что Бог — любовь. Состояние «а» — скорее, созерцание, состояние, а «б» — скорее, деятельность, но оба — деятельная любовь и как деятельность.

31 марта. Эта тетрадь нужна мне сейчас, чтобы освобождаться от пустоты, заполняющей меня, как вчера и позавчера. Само по себе то, что было вчера и позавчера, не пустота и не плохое, но отвлекает меня. Тогда она очищает мою мысль, дает мне чистую мысль в страхе Божием, огненным мечом ведет к Тебе. Вразуми меня, Господи, дай знак Фомы, чтобы всегда была чистая мысль, дай знак Фомы, огненный меч, направляющий к Тебе.

15 апреля. Всё освящено Тобою, и это, но мне ни этого, ничего не надо, всё есть. Бог.

Я удивлен, изумлен, переполнен Тобою.

Я вошел в Радость Господина моего.

Снова Ты дал мне Свою Радость, как удержать Ее.

Молился, и Ты дал, еще раз молился, и еще раз дал.

Господи, благословенно Имя Твое.

Я внимаю Тишине, и Тишина переполняет меня Радостью, переливается через край. Я повторяю за Тобой: хорошо.

16 апреля. Я не сохранил Радости, но какой-то оттенок или тень Ее была и вчера вечером, и сегодня утром. Какое-то удивление, изумление к Его Тишине или Полноте осталось и сейчас, хотя и далеко не такое сильное, как вчера, какое-то отражение вчерашней Радости. Я не знаю, как это сказать, может, Он примирил меня с Собою, может, благословил, как Иакова, боровшегося с Ним. И еще, как и в прошлый раз, — автоматизм записывания: я не всегда сознавал, что пишу.

Началось это на кладбище, но слезный дар пришел в церкви, куда я зашел после кладбища, а изумление раньше. Всё началось на ее могиле после первой молитвы. Там, у нее, я молюсь лучше.

В 1934 г. и позже, до войны, перед 17 августа делалось тяжелее, а 17 августа после возвращения с мамой домой становилось легче, потому что была мама и был дом. А сейчас есть Лида, но дома нет, нет порядка и центра жизни. И хотя я на кладбище, у нее, молюсь лучше, облегчение если и бывает, то только от молитвы, а возвращение домой не облегчает, потому что у меня уже и нет моего дома, остался только Его дом. И вчера было хорошо не потому, что вернулся домой, а потому, что там меня посетила Твоя Радость и оставалась со мною и дома.

И сейчас еще изумление, и внимание, и примирение не омрачается ее отсутствием, как будто она со мною.

2 мая. Сколько пустого и ненужного в человеке, то есть во мне. То, что мне совсем не нужно, какая-то чушь еще волнует и закрывает нужное. И снова нет чистой мысли. Какая-то пелена передо мною, завеса. И снова не могу удержать мою Радость.

Два вопроса:

1. Я был нужен маме, именно я, и никто другой не мог заменить меня. Это было спасением для меня, спасением от пустой мысли, она очищала меня. Хотя и тогда бывали пустые мысли, и сейчас я расплачиваюсь за них. Но у меня был стержень жизни, лестница Иакова, а сейчас нет. Я нужен Л., но ничего сделать ей не могу, потому что и не я ей нужен или я, но не тот я, который я есть. Кому я нужен и кто мне нужен? Тогда надо уйти в пустыню или хотя бы в монастырь. Но в монастырь я не могу уйти, во-первых, из-за Л., а во-вторых, из-за «хотя бы». Монастырь не дом отдыха и не санаторий, хотя бы и душевный, а в духовном смысле не знаю, имею ли право пойти туда. Значит, пока остается что-то среднее: бессмысленное существование между жизнью, которой уже нет, и житием, которого еще нет.

2. То, о чем я писал 30 лет тому назад: «Чем я противен», особенно в Добавлении. Если исключить всякое самолюбие и суетное временное облегчение от встреч с некоторыми людьми, то остается не только теоретический, но и нравственно практический вопрос: что отталкивает людей от меня? Я бы хотел понять это, мне нужно это не только теоретически, но и практически. Мама сказала раз: какие мы скучные. Когда Ст[ерлигов] был у меня днем в последний раз, он хотел говорить об этой моей неприятной сущности. Но, боясь обидеть меня, обидел. Вначале я обиделся и стал оправдываться; хотя и нельзя было понять, что он хотел сказать, но почти сразу же я понял, что мое оправдывание глупее и хуже, чем его обвинение, потому что хотя формально он, может, и не прав, но по существу прав, и я сказал, как Иов: беру назад свои слова, отрицаюсь и раскаиваюсь. Но и он не понял меня, поэтому и сказал прощаясь: вы ничего не поняли. Таким образом, мы оба ничего не поняли: я — того, что он говорил, он же не понял, что я именно и хочу услышать о себе самое нехорошее, и чтобы это было сказано без боязни обидеть меня, именно это мне и надо.

Вопрос в том, почему я никому не могу помочь, хотя и никому не отказываю, искренно не отказываю и искренно доброжелателен. Но несмотря на доброжелательность, добра не оказываю.

4 мая. Есть трансцендентальный характер или трансцендент[альная] природа человека: материальный, душевный, духовный человек. То, что кажется изменением природы, — не изменение, а раскрытие природы: обращение.

Есть по природе субстанциально утверждающие себя: пусть будет по моей воле. Это — духовно-антидуховные, интеллектуально-волевые, слуги антихриста. Духовное зло — злые духи, павшие ангелы. Люди, вдохновляемые злыми духами, добровольно принявшие их, не материальные. Они утверждают и любят не свои прихоти, не себя эмпирического — себя эмпирического они могут и ненавидеть, — но свое в себе: пусть буду я, я сам. Они никогда не бывают нищими духа, потому что полны собою, своим своеволием и постоянно едят себя, то есть уже при жизни в аду. Это первое зло — субстанциальное. Второе зло — то же, что и первое, но акциденциальное: себялюбие принадлежит к сущности человека, но человек может противиться ему, не принимать его