Собрание сочинений. Том 2. Дневники и письма - Яков Семенович Друскин

Однажды, еще до этого, я кормил ее, она не владела руками. Мама не хотела есть, я же был нетерпелив, и она сказала: Яшенька, дорогой, пожалуйста, не сердись.

Ей было очень плохо, на меня же нашло затмение. Это уже не подсознательное Schuldbewußtsein, а вполне ясное сознание вины, но пришло уже после 16.Х. Я был виноват в своем затмении, здесь нет никакого извиняющего обстоятельства, это мой грех навеки, жало в плоть до конца моих дней. Пошли мне второй знак, Господи, дай знак Фомы.

Когда человеческий суд осуждает, а Божий — оправдывает, это не страшно. Но бывают ситуации, когда ни один человеческий суд, зная все подробности, не осудит и найдет тысячи извиняющих обстоятельств, а Божий суд через мою совесть осуждает, — это страшно.

21 февраля. У меня зачесалась верхняя губа, и я почесал ее нижними зубами и вспомнил, как это делала мама и, если чесалось выше, просила почесать, потому что сама уже не могла, руки не работали. И снова не умещается в мысли. Жизнь должна быть однообразной, один день как другой, но не должно быть привычки. Или пусть будет как сейчас — пятый месяц, как время остановилось, и всё, что тогда стало, и теперь так же, такое же новое и страшное, кроме трех дней: одного дня тихого веяния ветерка, одного дня Радости и одного мгновения радости-страдания; или — второй знак, знак Фомы. Или того, чего не знаю, но только не привычки, чем привыкнуть, лучше пусть будет, как сейчас.

В Старом Завете — книги на все случаи жизни, при нужде.

Екклезиаст — во-первых, для тех, кто надеется на себя, на свою силу, на свою мудрость, но еще больше для верующего, когда он почувствует, что Бог оставил его: Боже мой, почто Ты оставил меня, удаляясь от моего спасения, от слов вопля моего? (Пс 21:2). Еккл 7:14: во время счастья пользуйся счастьем, а во время несчастья выжидай: и то и другое устроил Бог для того, чтобы человек ничего не постигал за Ним.

Когда Бог оставил меня, Екклезиаст еще сильнее отделил меня от Него, углубил пропасть, возвысив Его и уничижив меня. Я еще рассуждал, и Екклезиаст унизил меня, и я замолчал. Чем больше пропасть между мною и Им, тем более сокрушается мой дух. И тогда Он приходит ко мне: жертва Богу сокрушенный дух и смиренного не отвергаешь Ты. Так говорит Всевышний Святый: Я живу на высоте небес, в святилище и близ сокрушенного сердцем и смиренного духом, чтобы оживить дух смиренных.

Когда станет такая темнота, что темнее уже не может быть, когда скорбь придавит тебя так, что от тебя уже ничего не останется и уже ничего не ждешь, тогда и придет свет. Если же не приходит, значит, еще недостаточно придавлен, еще ждешь, еще надеешься.

Апостол Павел: скорбь → терпение → опыт → надежда. Опыт — это терпение до конца, до полной безнадежности. И тогда надежда сама придет, потому что она от Бога, а пока я после скорби и в скорби надеюсь — еще на себя надеюсь.

27 февраля. Сегодня я был на кладбище. Потом зашел в церковь. И снова слезный дар. Что это — я не знаю, то есть почему именно в церкви?

28 февраля. Ноуменальные отношения — не естественные, поэтому кровная связь, какой бы сильной ни была, еще не ноуменальная. Хотя и может стать ноуменальной, как у меня с мамой. Сейчас у меня остались еще две кровные связи, но их ноуменальный характер слишком слаб, чтобы приостановить дереализацию общего мира. Он становится тем, что он есть, — трансцендентальной иллюзией. Новых ноуменальных отношений нет, а прежняя реализует только два личных мира — ее и мой, и так как ее мир ноуменально присутствует сейчас только у меня и никак не соприкасается с другими личными мирами, то через ее мир я уже не могу проникнуть в другие личные миры, у меня остались только два личных мира — один мир, ее и мой. А до 16.Х у нее были хотя бы интенциальные отношения с другими, а иногда и ноуменальные встречи с другими, хотя и не такие сильные и глубокие, как со мною. Поэтому через ее мир я проникал и в другие миры, и они и объективировались, и реализовались для меня через мое ноуменальное отношение к ней и ее интенциальные и ноуменальные встречи, она была посредником между ее и моим личным миром и другими личными мирами. А сейчас остался один мой мир — ее и мой.

8 марта. Моя постоянная мысль о маме, может, и нужна ей, но обратное отношение непредставимо: ведь мое мучение сейчас — во времени, но ведь сейчас я вспоминаю и помню и те три дня и могу представить себе, что осуществится моя надежда, и то сейчас снова будет сейчас, хотя и непонятно, что это значит, и это непонятное я обозначаю словами: Провидение, Ангел-хранитель. Я знаю, что вся моя жизнь, если можно сказать «вся», не сумма мгновений, но одно Сейчас, но сейчас я не вижу это Сейчас, только один из моментов его: вот это вот. Сейчас я вижу как один из моментов вот этого вот Сейчас; хотя в нем и нет численной множественности моментов, но нет и пустоты аналитического тожества. Каждое мгновение я забываю мгновение, но разве она сейчас забывает? Тогда как видит мое отдельное мучительное мгновение? Но здесь я ничего не могу сказать. Дай мне, Господи, второй знак, знак Фомы.

11 марта. Сон. Он болен. Пришлось взять сиделку, а она восстановила его против нас, так что мы не могли даже подойти к нему. Он вышел из комнаты, и я говорю сиделке: нехорошо так восстанавливать против нас, но вот он уже возвращается, высокий, худой, как Дон Кихот. Он подходит к кровати и падает на тумбочку возле кровати, подымается, падает в другую сторону. Я обращаюсь к сиделке: да помогите же ему, а она, оцепенев от страха, смотрит вперед. Я повернулся: он стоит, вытянувшись, у стены, ноги медленно подкашиваются, он наклоняется вправо, медленно опускается, изгибаясь, как на иконе «Снятие с креста». Мне стало страшно, и я проснулся.

12 марта. Как и вчера, сон был длинный, может всю ночь, помню только конец: я получил способность посещать тот свет; так как там времени нет, то всё наше