Новенький - Дэвид Алмонд

Потом она достаёт из шкафа одеяло и накрывает Джорджа.

– Так тебе будет тепло и уютно.

Я соскальзываю с матраса, встаю. Он поворачивает голову и следит за моими движениями.

Кошка ложится на Джорджа, поверх одеяла.

– Хочешь, почитаем ему на ночь, – говорит мама. – Может, он любит сказки?

– Давай! Какую?

– Что-нибудь нежное.

– Про почтальона Пэта! – предлагаю я.

Мама улыбается. Она так и знала!

Вон они, все книжки про почтальона Пэта – выстроились на книжной полке. Потрёпанные, зачитанные до дыр. Как же я их любил!

Мама читает. Я лежу на кровати, Джордж – на полу, на матрасе. А почтальон Пэт с кошкой Джесс катят по просёлочной дороге, через поле и лес. Через мои воспоминания. Я закрываю глаза. Я снова маленький.

Мама дочитывает книжку.

И запевает песенку почтальона Пэта. Я подпеваю. Джордж тоже подпевает – скрипучим стоном, как пел с Луизой.

Потом мама умолкает и закрывает книгу и говорит:

– А теперь, сплюшкин, пора спать.

Так она всегда говорила мне в детстве.

– С-пать, – говорит Джордж.

– Да, пора, – повторяю я. – А завтра – в Коган-лес.

– Ко-ган-лес.

Я беру в руки Луизин пульт.

– В один прекрасный день, – говорю я, – ты научишься спать, как мы… Может быть.

Нет ответа.

Мама наклоняется и целует его в лоб.

– Спокойной ночи, Джордж, – говорит она. – Спок-ночи.

Щёлк. Глаза Джорджа закрываются.

Мы с мамой смотрим, как он лежит не шевелясь на надувном матрасе в моей комнате. Потом я откручиваю ему ухо монеткой и подключаю зарядное устройство. Слышно тихое жужжание. Рот у мамы открывается сам по себе, а глаза становятся квадратными.

– Так странно, – шепчет она.

Она выглядывает в окно. Там вечер и всё обычно. Мы спускаемся на кухню и жуём бутерброды.

А потом я принимаю душ и тоже ложусь. Включаю лампу над кроватью и берусь за книгу Геймана. Но я то и дело поглядываю на Джорджа, на блики света в его светлых волосах, на провод, через который в него льются силы. Зарядка работает – жужжит.

Я засыпаю и вижу сон: я снова маленький. Я играю в гостиной: катаю пластмассовые машинки. Я катаю их по полу, по ковру, как будто почтальон Пэт едет по просёлочной дороге.

Со мной Джордж. Он тоже маленький и тоже катает свои машинки. Он ползает рядом со мной по ковру, и я вижу, что он мой брат. Он мой брат-близнец.

42

Утром Джордж лежит ровно в той же позе. Я просыпаюсь рано-рано и смотрю на него долго-долго, а потом отсоединяю зарядку и снова прилаживаю ему ухо. Одевшись, я беру в руки универсальный пульт.

Наставляю на Джорджа, щёлкаю.

Ничего.

Ещё раз.

Ничего.

Ещё и ещё.

Без толку.

Неужели это всё? Ровно как предрёк Илон Мрок? Джордж исчерпал свой ресурс и сломался, как автомобиль или стиральная машина?

Я пробую ещё раз. Ещё.

Когда я совсем отчаялся, он открывает глаза.

– Доброе утро, одноклассники, – говорит он слабым, далёким голосом.

Я снимаю с него одеяло.

– Доброе утро, Джордж!

Он смотрит на меня.

– Данни, – говорит он.

– Да. Я – Данни. – Я улыбаюсь. – Ты мне снился, Джордж! А тебе снятся сны?

– Снятся сны, – повторяет он.

А на самом деле? Что происходит у него в голове, когда он выключен? А когда включён?

Я смотрю ему в глаза. Есть ли за ними что-нибудь, кроме проводов, разъёмов, переключателей и микросхем?

Я знаю, что он не может ответить, но всё-таки спрашиваю:

– Джордж, ты умеешь думать?

– Умеешь думать.

– Ты думаешь сейчас?

– Сейчас.

– Ты не понимаешь, о чём я говорю? Верно?

– Верно.

Я говорю ему, что очень хочу попи́сать. Иду в туалет.

Заодно я быстренько умываюсь, а возвратившись, рассказываю ему, где был. Объясняю про туалеты: зачем и как люди ими пользуются. Пи́сать нужно, чтобы избавиться от лишней воды в организме – она остаётся от еды и питья, которые попадают в нас через рот. Я провожу пальцем вниз – от рта до живота. Объясняю, что без воды не смогу жить. Без воды я бы умер. Объясняю и одновременно думаю, что для иных существ это, должно быть, очень странно.

Джордж просто на меня смотрит.

Интересно: чтобы уметь думать, обязательно уметь пи́сать? А чтобы уметь жить, обязательно уметь умирать?

– Ты умеешь пи́сать, Джордж? – я спрашиваю и громко смеюсь от самой мысли. Ему ведь даже нечем пи́сать. Как же хочется его обо всём расспросить, но я знаю, что у него нет ответов.

– Джордж, – говорю я. – Что значит быть тобой?

– Быть тобой.

Затем с лестницы доносится голос мамы.

– Эй вы, лежебоки! Кто-то в лес собирался?

Джордж медленно поднимает голову с подушки и поворачивает её к двери.

– Дан-ни! Джордж!

С его губ срывается лёгкий звук, похожий на обрывок мелодии:

– М-мам.

– Вставайте, ребята!

– М-мам. Мам.

– Да, Джордж! – говорю я ему. – Это моя мама. Это наша мама.

Я помогаю ему встать и веду к двери.

Объясняю, что это дверь, а это лестница. Показываю, как спускаться: шаг за шагом, шаг за шагом.

Мама обнимает нас обоих.

– Доброе утро, сплюшки, – говорит она.

Мы садимся за стол.

На завтрак тосты, фрукты, чай.

Я начинаю есть и пить.

У Джорджа на тарелке кусочек тоста, тонкий ломтик яблока и крошечный стакан воды.

– Это тебе, Джордж, – говорит мама.

– Они говорили, что ему нельзя… – возражаю я.

– Помню-помню. Но тут совсем мало. Кстати, вдруг он может съесть больше, чем они предполагали?

Мама подносит ко рту Джорджа стакан с водой.

– Открой пошире, – говорит она.

Мама касается пальцем его губ, они открываются. Осторожно запрокинув ему голову, мама льёт воду в рот.

– Видишь? – шепчет она. – Проглотил!

Она помогает Джорджу закрыть рот и показывает ему пустой стакан. Мама улыбается, берёт кусочек тоста и, жужжа, словно реактивный самолёт, направляет тост ко рту Джорджа.

– Открывай! – командует она.

И Джордж сам открывает рот.

Мама кладёт кусочек в открытый рот. Джордж закрывает рот. Мама смеётся.

– Хороший мальчик, – говорит она.

– Хороший мальчик, – повторяет он.

То же самое она проделывает с ломтиком яблока.

Он ест. Ничего страшного не происходит.

– Вкусно? – спрашиваю я.

– Вкусно, – отвечает он.

– Может, у него внутри есть и другие настоящие человеческие органы, – говорит мама. – Волосы ведь настоящие.

– Точно, – подхватываю я. – Он только