Путь инквизитора. Том первый, том второй. - Борис Вячеславович Конофальский

— А то и дурак, — вдруг встрял в их разговор Максимилиан, раньше этого не делавший, — господина твоего чуть не убили, резали и били насмерть, чудом жив. Ты вот на его месте остался бы жив, когда слеп был, а тебя ножами кромсали бы?

Ёган не ответил, уже и сам все понял, но Максимилиан продолжал:

— Нет, лежал бы сейчас холодный. А господин наш сам одного бандита зарубил. И еще одного ранил. В городе ненавистников у него много, только недавно к нему приходили мужи с оружием, ты же сам видел, а ты говоришь «задарма». Не каждый золото за такие «дарма» захочет.

Волков удивленно слушал здравые рассуждения совсем молодого человека, затем указал на юношу пальцем и сказал Ёгану:

— Молод, а все понимает, не то что ты, дурень!

⠀⠀

⠀⠀

⠀⠀

Глава 21

⠀⠀

— Вы уж простите меня, друг мой, но и вы, и я знаем, что такое дисциплина, сиречь повиновение пред старшими! — Он поднял вверх палец.

— И кто же отдал вам приказ? — холодно спросил кавалер.

— Ну а кто, как не первый секретарь суда. Он прислал смету на содержание арестантов, а в ней приписка: незамедлительно выпустить всех, кто не записан в судебный реестр, то есть все те, кто не ждет суда, должны быть отпущены. Все бродяги, шлюхи и дебоширы, драчуны и похабники — все пошли на выход. Вот и ваши тоже пошли, в реестре их не было.

— Могли бы и предупредить меня, — произнес кавалер с укором.

Старик встал близко, положил ему руки на плечи и, касаясь седой бородой его одежды, заговорил тихо:

— На словах… На словах велено было вас о том не предупреждать. Однако я послал к вам человека днем, но никого из ваших людей в трактире не было, была одна ваша служанка, молодая. Ей и передали на словах, что людей ваших вечером выпустят. Она вам не сказала разве?

— Что за служанка? — поинтересовался Волков.

— Почем мне знать, сударь мой, а у вас что, много служанок?

— Сыч, — позвал кавалер, — Эльза тебе что-нибудь передавала про сидельцев наших, что их отпускают?

— Ничего, экселенц, — подошел Сыч, — первый раз слышу.

— А эта, замарашка, как ее… жена Лодочника?

— А, эта, Греттель ее звали… — вспомнил Фриц Ламме.

— Точно, она ничего не говорила?

Сыч задумался, а потом озадаченно произнес:

— Так я ее со вчерашнего дня и не видел, не ночевала она в людской сегодня.

Волков стал еще мрачнее, захотелось ему найти виновного, да кто тут виноват, сам не оставил девку в тюрьме. Только на себя и пенять.

— Ну что, сударь мой, скажете, виноват я в том, что упустили вы своих сидельцев?

— Скажу. Вы не виноваты. Спасибо вам, господин комендант. — Волков поклонился ему, а старик обнял его как родного.

Когда Волков садился на коня, Сыч придерживал ему стремя и говорил:

— А я думаю, чего сержанта сегодня нет, думаю, проспал подлец, а он, видно, не проспал, видно, он боле не появится. Кажись, надоели мы этому городу.

Волков мрачно молчал, трогая коня шпорами, и поехал к трактиру, а Сыч запрыгнул на своего, догнал кавалера и продолжил:

— Что теперь делать будем, экселенц?

— Писать письма, — отвечал кавалер, думая о чем-то своем.

В трактире их поджидал еще один сюрприз. Как только кавалер вошел в залу, так к нему тут же устремился распорядитель Вацлав, еще издали начал кланяться и так старался, что Волков почувствовал недоброе. Так оно и вышло. Вацлав говорил вежливо и улыбаясь:

— Уж не сочтите за грубость, достославный рыцарь, но по велению хозяина нашего сказано мне взимать с вас плату за проживание в королевских покоях. Уж сегодняшний день будет для вас бесплатным, а за следующие дни, коли надумаете остаться, придется платить.

И был так любезен и ласков распорядитель трактира, что захотелось Волкову дать ему в морду, руки чесались, но кавалер сдержался: ни к чему на холопе срываться, коли хочешь господина проучить. А господином тут был бургомистр. Тот самый бургомистр, которого барон фон Виттернауф считал верным человеком.

Внешне Волков остался вежлив и холоден, съезжать из таких роскошных покоев ему явно не хотелось, и он спросил:

— А сколько же ваши покои будут мне стоить, если я надумаю сам платить?

— Два талера за ночь, — радостно сообщил распорядитель, — а также за людей ваших, что в людской ночуют, и за коней ваших в конюшне еще талер.

Тут уже кавалеру пришлось приложить усилия, чтобы не влепить мерзавцу оплеуху за такие-то цены. А Вацлав улыбался все так же ласково, кавалер скривился, ничего не ответил и пошел в свои покои писать барону письмо.

Как пришел, сел за стол. Сидел, сцепив пальцы в замок и уставившись в стену — думал и был зол. Даже сапоги не снял. Ни вина не просил, ни пива. Ёган на цыпочках ходил, зная, что господину в таком расположении духа на глаза попасться — не дай Бог! Сыч же в своем нестираном колете и вовсе сидел в людской, носа в залы не совал, а Эльзе, хоть была она в чистом платье, да и монаху тоже передалось тревожное состояние Сыча. Все ждали, когда господина отпустят бесы. А кавалер злился на бургомистра, знал, что все препятствия ему чинит именно хозяин — видно, надоело тому, что кто-то по его городу ездит, людей будоражит и в холодный дом бросает. Там допросы чинит, ищет чего-то, а чего — не говорит. Любой осерчал бы. А еще Волков злился на барона, считавшего бургомистра честным человеком, который поможет делу. Нет, делу он не помогал, а мешал, и кавалеру стало ясно: для продолжения розыска ему требовались полномочия. Чтобы и самого бургомистра, коли потребуется, в рог скрутить можно было.

В общем, долго он сидел, думал и надумал, что не только барону писать нужно, требуя у него полномочий. Еще написать ротмистру Брюнхвальду надобно, чтобы с добрыми людьми своими пришел к нему сюда, так как полномочия, не подкрепленные