Нефритовая лиса - Крис Велрайт

— Какие?

— Морские змеи, огромные скаты, черепахи с клювами, которые могут разгрызть дерево. Осьминоги, что маскируются под камни. И рыбы, что светятся в темноте.

— А ты сама видела?

— Не всех, — Тай Дзяо качнула головой. — Но слышала. От рыбаков. От стражей прибрежных деревень. От шаманов.

— Ты всегда им верила?

Мать молчала с минуту, затем ответила:

— Я всегда слушала. А верить… верить начинаешь тогда, когда понимаешь, что нет иного объяснения.

После этого разговора Ицин решилась спросить:

— А ты сама хотела выйти за отца?

Тай Дзяо чуть повернула голову, прищурилась.

— Вопрос глупый. Тогда не спрашивали.

— А если бы спросили?

— Наверное, согласилась бы. Он был добр ко мне. Поначалу.

— А потом?

— Потом начались обязанности. Долг. Тяжесть. Всё, как у всех.

— А ты когда-нибудь… мечтала?

Мать усмехнулась.

— Мечты — это для избалованных девочек. Таких, как ты.

— Я уже не та девочка, мама.

Тай Дзяо посмотрела на неё внимательно, долго.

— Посмотрим, — только и сказала она.

Ицин училась слушать. Как бы странно это ни звучало, она поняла, что никогда раньше этого не делала.

Её детские мечты, капризы, желания — всё это всегда высказывалось. Тенин слушала с покорной улыбкой, другие служанки — с вежливой тенью внимания. Но по сути — это был монолог.

Теперь же — диалог.

И она поняла, что слушать — значит задавать вопросы.

«А что ты любила в детстве?» — спросила она однажды.

Мать удивилась. Долго молчала. А потом сказала, что больше всего любила резать рыбу. Не потому, что хотела готовить, а потому что ей нравилось понимать, как она устроена.

— Ты хотела быть лекарем? — осторожно уточнила Ицин.

— Хотела, — призналась мать. — Но не вышло. Врачами становятся только мужчины. А я была младшей дочерью старосты. Моё место было у очага.

— А если бы ты родилась в Тивии?

Тай Дзяо прищурилась.

— Тогда, может быть, всё было бы иначе. Но тогда бы и ты не родилась.

Она впервые сказала это с лёгкой улыбкой. Ицин запомнила этот момент.

С того дня она стала спрашивать больше. О еде. О страхах. О вере. О мужчинах. О предках. О снах.

И Тай Дзяо отвечала. Иногда сухо, иногда раздражённо. Но отвечала.

Эти разговоры изменили Ицин.

Она стала иначе думать. И не только о матери. Раньше её мысли вращались вокруг книг, платьев, украшений. Теперь — вокруг людей. Что они чувствуют? Чего хотят? Что скрывают?

И её мечты изменились. Теперь ей хотелось не только есть досыта, спать в шёлке и слушать музыку. Теперь ей хотелось быть полезной. Заметной. Нужной.

Только одно осталось прежним: желание самой решать свою судьбу. Но этого она пока не говорила матери.

Сейчас она притворялась. Притворялась покорной дочерью, которая осознала своё место и смирилась. Потому что теперь она знала: чтобы получить свободу — надо научиться ждать. И учиться быть сильной — так, как умеют быть сильными женщины, которых никогда не слушают, но которые всё равно находят способ говорить.

Вечерами же Ицин часто лежала, погружённая в собственные мысли.

У неё появилась привычка крутить в руках булавку, подаренную шаманкой. На удивление несмотря на то, что именно эта булавка вонзилась в глаз Шу Чао, она не пугала её, а, наоборот, придавала сил. Когда Ицин сжимала её в руке, то почему-то чувствовала, что всё получится. Ей казалось, что кто-то невидимый поддерживает её, как бы глупо это ни звучало. Наверное, она просто сама наделила предмет силой — ведь это была единственная вещь, которая спасла её тогда. Если бы она не смогла остановить Шу Чао… страшно даже представить, что бы с ней стало. Где бы она была. Что с ней делали бы.

Иногда она вспоминала и слова шаманки. Как та говорила, что Ицин поедет в Тивию — и оказалась права.

А если она была права насчёт матери? Если мать действительно беременна?.. Это тоже сбывается. И вот тогда становилось по-настоящему страшно.

Что, если и всё остальное правда? Что, если духи существуют? Что, если то ужасное видение — не фокус, не иллюзия, а предупреждение? Что тогда будет с ней? Для чего она им нужна? Что они собираются сделать?

Однажды вечером Ицин набралась смелости и решила обо всем расспросить свою мать. Вечером, когда море было спокойно, и на горизонте висела полная луна, Ицин, не отрываясь, смотрела на серебряную дорожку света, что растекалась по воде. Тишина в каюте была необычной. Мать сидела на низкой подушке у окна, держала в руках амулет и крутила его с рассеянным видом.

— Мама… — начала она нерешительно. — Можно я задам тебе вопрос?

Тай Дзяо не обернулась, но кивнула.

— Как становятся шаманками?

Мать молчала дольше, чем обычно, будто взвешивала, стоит ли говорить. Потом медленно ответила:

— Я не знаю всей правды. Шаманы не раскрывают всего тем, кто не из их круга. Но я слышала…

Она положила амулет на подставку и подняла глаза на луну.

— Говорят, если женщина хочет для своего будущего ребёнка судьбы шамана, она должна прийти к морю в ночь полной луны. Встать по пояс в воду. Зачерпнуть в ладони отражение луны и выпить его.

— Выпить отражение? — переспросила Ицин, ошеломлённо.

— Отражение — это граница между мирами. Люди верят, что, если плыть по лунной дорожке, можно оказаться в мире духов. Поэтому, когда женщина пьёт лунное отражение, она как бы даёт своему ребёнку нить — связь с этим миром. Это дарует ему скрытое зрение и возможность путешествовать туда, куда другим нельзя.

— А можно стать шаманкой не с рождения? По собственной воле? — голос Ицин дрогнул.

— Говорят, можно. Если заплатишь высокую цену.

— Какую?

— Не знаю, — ответила мать. — Но среди народа шепчут, что шаманская сила требует либо боли, либо крови. Либо ты теряешь что-то дорогое, либо отказываешься от всего, что у тебя было.

— А ты? — внезапно перебила её Ицин. — Почему ты не стала шаманкой? Ты ведь веришь во всё это. Ходишь к шаманке, носишь амулеты. Почему не захотела иметь такую силу?

Тай Дзяо тихо вздохнула.

— Я не была избрана. А сама… не решилась.

Она помолчала, её глаза оставались прикованными к луне.

— В моём детстве шаманки пугали меня. Я думала, они колдуют, вызывают тени, губят мужчин.