Путь инквизитора. Том первый, том второй. - Борис Вячеславович Конофальский

— Я намешаю вам жирного молока с медом, — сказала появившаяся в покоях Бригитт.

— Да, это будет хорошо, — согласился монах.

Волкову даже думать о таком пойле сейчас не хотелось, он поморщился, но ей не ответил, а повернулся к Максимилиану:

— Максимилиан, отстегните горжет, не поеду я в нем, мне в нем голову не повернуть.

Ничего не бывает просто, когда дело доходит до настоящей войны. Люди не всегда делают то, что обязаны. Приехал Рене и доложил:

— У нас почти тридцать человек на войну идти отказываются.

— Как так? — искренне удивился кавалер. — Я же дал им наделы, коров и свиней покупал им, я помогал им кормом, одного гороха за осень девятнадцать возов купил, сала три бочки. Как же они теперь отказываются? Я же им дома дозволил строить на моей земле.

— Некоторые говорят, что больны, другие — что женаты. Мол, жены у них брюхаты, им помирать и калечиться никак нельзя, — рассказывал Рене.

— Ладно, разберусь с ними после, — пообещал Волков и добавил негромко: — Перевешаю псов. Не до них сейчас.

То услыхал брат Семион, что был тут же при разговоре.

— Господин, людей понять можно, боятся они.

— Солдаты они! — заорал кавалер. — Им бояться по ремеслу не положено. — Он схватил монаха за рукав, притянул к себе и заговорил зло: — Ты все говорил им, что я Длань Господня. Чего же им бояться, если я рука Господа?

— Обженились они, зажили мирной жизнью, домишками и имуществом обросли, не хотят больше хлеба солдатского, — пояснял умный монах.

— Больше не будет им мирной жизни, не для того я им наделы и скот раздавал, чтобы они теперь, когда враг идет к нам, по домам сидели, и в этом… — Волков погрозил пальцем брату Симону, — в этом я и твою вину вижу. В кабаке сидишь, серебро краденое пропиваешь с потаскухами, а должен по домам ходить, с солдатами и их бабами говорить.

— Может, и правы вы, — смиренно закатывал глазки к потолку брат Семион.

Вот только кавалер не верил этому смирению, как и показному раскаянью.

— Иди ободряй людей, — зло велел Волков.

То же самое случилось и в отряде Брюнхвальда, но вышло совсем по-другому. У этого офицера людей было много меньше, чем в отряде Рене и Бертье, отказников нашлось всего двое. Один солдат преуспевал в деле обжига кирпича и считал, что война ему больше не нужна. А у второго жена была беременна, не хотела, чтобы тот шел воевать. Брюнхвальд жаловаться к кавалеру не побежал, а поступил просто: предложил обоим занять место в строю и, когда эти двое опять отказались, принял решение. К тому, у которого была беременна жена, он оказался милосерден — просто выгнал его.

— Бери свою бабу и ступай куда хочешь, больше тут тебе ни дома, ни надела не будет.

А со вторым он уже не церемонился. Зажрался солдатик, в купцы выбиваться надумал, так не получится.

— Сержанты, скажите людям, что братского суда не будет, так как кавалер нас призвал и уже война идет. Поэтому судить стану сам. И сужу одно: повесить подлеца, так как дезертир он.

И ни один из его людей не возразил, никому не хотелось в грязь и холод идти воевать с горцами. Но все шли, а этот умный самый, видите ли, отказывался. Ну так пусть получит офицерский суд и петлю. Этим дело и закончилось. Кавалер узнал о том уже позже.

⠀⠀

И это было не все. Пока не начнешь воевать, никогда не знаешь, что тебе требуется. Оказалось, что часть лошадей больна, а еще нужно оставить лошадей и подводы на случай поражения, чтобы Ёган и госпожа Ланге могли вывезти из Эшбахта ценности. А ценностей у Волкова оказалось не так уж и мало: одной серебряной посуды и шуб на целый воз, затем сундуки, одежды, другая посуда, скатерти и простыни — всего не перечесть, и все это вывозить нужно будет. Но не это волновало сейчас кавалера. Черт с ним, с добром, самое главное и самое ценное Бригитт увезет в карете. Он волновался лишь о капитане фон Финке: от него так и не было вестей.

«Придет или не придет? Придет или не придет?» — так крутилось в голове.

А еще пушки. Прибыл капитан Пруфф и с глупым вызовом и претензией стал говорить, скорее даже выговаривать, что четырех лошадей для огромной полукартáуны мало будет. И хоть раздражал он кавалера, Волков понял, что капитан прав. Один бронзовый ствол пушки поднимало не без труда восемь человек, а еще лафет. Он вспомнил дорогу, вместо которой одни глинистые лужи, тянущиеся меж кустов, и стало ясно, что четырех выделенных лошадей для такой большой пушки окажется мало, хотя для кулеврин хватило и по паре.

Согласился на шесть, а под шесть лошадей упряжи нет, придется веревками вязать. А еще оказалось, что мало лошадей для картечи, ядер и бочек с порохом, все нужное не увезти, по такой грязи очень легко лошадей надорвать. Лошадей требовалось еще больше. Так и шло все одно за другим, одно за другим.

Но это было не страшно. Лошадей не хватало? А когда их в обозах хватало? Ничего, просто медленнее пойдут. Грязь, и дороги нет? У солдат обувка плоха? Всегда так было. Враг страшен, а еще и неизвестно, сколько его? И это дело привычное. На то он и враг, чтобы в тайне себя хранить и страшным быть. Все это обычнее дело, даже болезнь не слишком волновала Волкова. Болезнь? Он выдержит: стиснет зубы и будет держаться столько, сколько нужно. Лишь бы у монаха бодрящее зелье не кончалось, сейчас кавалер был как раз бодр, на коня садился.

Молодые господа из его выезда уже дожидались его. Монах брат Ипполит тоже с ним ехал. И тут… Истинное чудо свершилось. Словно солнце хмурь с неба разогнало и осветило двор. На крыльцо вышла сама госпожа Эшбахта. Была она в черном платье из бархата, лиф из серебра. Это платье ей шло. Волков уже и забыл про Элеонору, последние ночи в покоях Бригитт спал и не виделся с женой, живя с ней в одном доме. Она же почти не выходила из своих покоев с того дня, когда он фон Шауберга на заборе повесил. Общалась лишь со слугами, Бригитт да братом Семионом. А теперь вышла, стояла у дверей.