Прикоснуться к безмолвной ярости - Р. А. Сэндпайпер

Плониус едва коснулся его пальцем.

— С этим ты тоже сможешь что-нибудь сделать? — спросила я ровным, пустым голосом.

Портной кивнул.

— Конечно.

И он сделал.

Когда он решил, что я готова, он ушёл — приводить в порядок моего жениха. Я села на кровать и ждала, пока утренний свет заливал комнату. Но я чувствовала себя такой же холодной, как мраморные стены — одним видом заключённой, которая идёт к другой, пожизненной камере.

Я проснулась однажды ночью и смотрела в окно на растущую луну, высоко в небе. Сумка Кэлли ждала бы меня на кухне. Я могла бы уйти — одна. Оставить Сета в его башне, оставить Ханиндреда на милость этой семьи. Но что это была бы за жизнь?

Там, снаружи, для меня не было ничего — никакого приключения, которое стоило бы больше, чем мои близкие. И теперь, незвано, в мыслях появился Ланг. Мне хотелось знать, что с ним всё в порядке, что его жалкий брат не убил его.

Нет. Что бы я ни сделала дальше, что бы ни смогла изменить в роли, которая передо мной лежит, я должна была пройти этот путь до конца. Я не позволю своему мужу причинить вред моему дракону. И я не позволю остальным причинить вред моему лучшему другу.

Я должна была остаться.

Даффиния появилась с букетом в руках. Она сделала реверанс, и на её лице не отразилось ни тени воспоминаний о нашей прошлой встрече — о той, когда она не смогла убить Ханина.

— Ты готова?

Я поднялась, следя за тем, чтобы многочисленные пышные складки моего белого, как у Мефлуаны, платья легли как следует. Я была голодна — сегодня мне так и не принесли завтрак, — но говорить об этом не стала. Колено ныло, когда я подошла к ней, но я отказалась хромать. Я взяла у неё цветы и прижала их к груди. Руки почти не дрожали.

— Я готова.

Она повела меня вперёд, и в этот момент, если бы цветы оказались отравлены, я бы восприняла это как прикосновение Судьбы и позволила бы этому странному спасению случиться. Платье было тяжёлым, сковывая меня так же надёжно, как и мой жених намеревался — без всякого шанса сбежать. Даффиния держала уверенный темп, и мне приходилось сосредотачиваться почти полностью, чтобы не отставать: острые носки туфель сжимали пальцы, а длинный шлейф тянулся по камню.

На лестнице стало ещё труднее — платье цеплялось и застревало, пока я спускалась. Но мы добрались до вестибюля, и к моему шествию присоединились ещё несколько служанок, помогая удерживать тяжёлую полосу ткани, тянущуюся за мной. Лёгкие, как перья, прикосновения поправляли прозрачную вуаль и распутывали нить белых бусин у моей правой щеки.

Отсюда путь был ясен: по залу тянулась золотая дорожка, усыпанная цветами, ведущая к закрытым дверям. Тронный зал. Комната, в которой я никогда не была. И теперь — место моего поражения.

Пока они суетились вокруг меня, Даффиния тихо заговорила рядом:

— Иди по дорожке, и стража откроет двери. Когда ты войдёшь, там будут три прохода. Ты пойдёшь по центральному. Четыре мужчины — обычно это члены семей жениха и невесты — пойдут по двум другим. В твоём случае… — она замялась. Я приподняла бровь. Она расправила плечи. — Ты представляешь Мефлуану, главную Музу, а они — остальных Пятерых. Держи с ними один темп. Когда дойдёшь до алтаря, встань слева от жреца.

Я повторила про себя:

— Средний проход, идти медленно, встать слева.

Она кивнула.

— Потом жених войдёт по центральному проходу.

— Значит, их шесть, — вырвалось у меня, следствием полного недосыпа.

Даффиния лишь моргнула.

— Мы представляем Пятерых, а потом приходит шестой, — пробормотала я, как женщина, которой я притворялась.

Она посмотрела на меня с лёгким отвращением.

— Жених — как лучник из сказания, приходящий забрать свою Музу.

Ага, подумала я. Вот оно. Даже наша свадьба была собственной сказкой.

Я шагнула на дорожку, и две служанки помогли мне со шлейфом, идеально разложив его позади. Впереди возвышались огромные деревянные двери, футов двадцать высотой, вырезанные историями Земель Зрения — от Эдрина и его стаи зверей до водоворота Окторака.

Слева и справа — меньшие двери, всего, может быть, восемь или девять футов высотой. Перед каждой стояли по два мужчины.

Слева — двое, которых я едва узнала. Одного, кажется, я видела на балу, а другой был самым бледным человеком, которого я встречала за пределами Ивенфолда.

Справа я напряглась. Там стоял король Браксторн, глядя на меня бесстрастно. За ним — молодой оруженосец.

Если одна сторона должна была быть моей семьёй — которой у меня не было, — а другая — семьёй жениха, то почему Ланг не стоял рядом с Браксторном?

Даффиния уже вернулась к лестнице и настороженно наблюдала за мной. Я поманила её, и она подошла, не скрывая нежелания.

— Миледи? — её голос изогнулся.

— Где принц? — спросила я. — Разве он не должен быть здесь? Как часть семьи жениха?

Её рот сжался, словно она только что откусила лимон.

— Он в лазарете.

В лазарете. Клянусь кровью. Неужели стража так и не остановила это?

Я схватила Даффинию за руку. Не из-за тепла или нужды в утешении — мне нужно было вытянуть из её извилистого рта правду. Долг, гордость и тщеславие застилали её, как постоянный туман, — догматы, за которые она цеплялась. Под этим я чувствовала настоящее: раздражение и зависть.

— Насколько всё плохо? — спросила я.

Страх вспыхнул — скрытый под непрошеной тревогой. Даффиния была нервной из-за состояния Ланга, а она не походила на ту, кто волнуется без причины.

Я отпустила её руку. Ответ был достаточно ясен.

Всё плохо.

Горло сжалось. Неужели это будет последний раз, когда я воспользуюсь своей силой? Я не знала, Сломает ли неправильный брак мою Судьбу в одно мгновение — или я останусь такой навсегда, ожидая единственного союза, который мог бы сделать меня цельной, наблюдая, как победитель Игр Лейткарта женится на другой.

Если он вообще оправится.

Он оправится. Он должен. Ланг был сильным. Его брат не стал бы его убивать.

И всё же каждый, кто прикасался ко мне, в итоге оказывался ранен. Может, я и правда была той самой девочкой-призраком — дурным знамением, которым мужчины Ивенфолда давно меня называли. Это была не Солли, что прокляла Западное крыло. Это всегда была я. Лунно-Касание не должно было достаться мне, и я знала — оно никогда