Ошибки, которые мы совершили - Кристин Дуайер

«Как теперь твое сердечко?»

Оно было благодарно, и я его за это презирала.

– У твоего отца слушание во вторник, и мы узнаем, что будет дальше. Просто… – Она прокашлялась и положила одеяло на край кровати. – Здесь всегда будет твой дом. Я хочу, чтобы ты об этом помнила.

«Мой дом» – звучит так странно.

И хотя мое проживание у Олбри было временным, я чувствовала себя предателем из-за того, что мне этого хотелось, будто я выбирала сторону.

– Я больше не смогу жить у себя дома?

– Нет-нет, – поспешно ответила Сэндри, – я имела в виду… – Она глубоко вздохнула. – Мы обе знаем, как часто твоя мама уходит из дома, и я хочу, чтобы ты знала: тебе есть куда прийти. Воспользуешься ты этим или нет, просто знай, что тебя здесь всегда ждут.

Официально мама жила со мной, и никто не задавал вопросов, кто заботится о ребенке. Я ходила в школу, не подвергалась насилию, так что государству, казалось, было все равно, есть у меня дома родители или нет.

Но Сэндри было не все равно.

Когда она закрыла за собой дверь и я осталась одна в своей комнате, из меня будто вышел весь воздух.

Мне следовало любить эту кровать, это место, эту семью, но такая любовь казалась предательством по отношению ко всему остальному в моей жизни. Я не видела возможности их совмещать.

После ужина, когда всю посуду вымыли и семья отправилась спать, я стояла и ждала от своего сердца разрешения лечь на свою кровать.

Из коридора я видела, что в комнате Истона горит свет. Я встала у приоткрытой двери. Истон сидел на кровати, уткнувшись в телевизор перед ним и яростно тыкая в джойстик, увлеченный видеоигрой.

– Так ты зайдешь или нет? – спросил Истон, не отрывая взгляда от телевизора.

Я толкнула дверь и застыла в проеме, не зная, стоит ли входить.

– И как долго ты пытаешься оттуда выбраться?

Он всегда знал, о чем я думаю, даже если я ничего не говорила. Меня это раздражало.

– Недолго.

Два часа.

– А я все думаю, чего ты так долго! – Он не отрывал глаз от экрана.

– Я не знала, есть ли у тебя утром тренировка.

Истон пожал плечами, как будто его тренировка по футболу в пять утра не имела никакого значения. Он проследил за мной взглядом, когда я села на кровать и прислонилась к стене, вытянув ноги перед собой.

Он вернулся к игре, ничего не сказав. Как будто это было нормально, и, полагаю, для него так и было. Просто мы вдвоем, сидящие в тишине. Я читала о вулканах Гватемалы, пока он стрелял в фальшивых солдат. Истон всегда понимал, что я не хочу говорить о сложных вещах, о чувствах, от которых у меня в горле вставал ком и спутывались мысли, пока я пыталась описать словами то море эмоций, что бушевало во мне.

Немного погодя он выключил игру и открыл блокнот – передо мной появилась молчаливая версия Истона, та, что не хотела притворяться, что ему нужно улыбаться, спорить или выдавать умный ответ. Эта версия отличалась расслабленными плечами и приглушенными смешками – редкая и особенная.

– Ты мне скажешь, если все плохо? – он протянул мне блокнот.

«Другие заполняют места, что были обещаны мне, и мой довод – звук страха».

Я ничего не поняла, но решила, что звучит красиво.

– Мне нравится.

– Нравится?

Я пожала плечами.

– Мне нравятся слова. – Это было не то. – Мне нравятся твои слова.

Мне нравилось, что он поделился ими со мной. Он посмотрел на свой блокнот, будто держал в руках что-то священное, и я поняла, что он сделал нечто большее, чем просто поделиться со мной словами.

Он спрашивал меня ни о чем и обо всем: о моих родителях, любимом цвете, о мальчиках в школе. Читал мне маленькие и большие отрывки своих стихов. Некоторые были ужасны, некоторые прекрасны. Мы сидели так до поздней ночи. Стащили с кухни мороженое и ели его из одной миски, сидя у него на кровати и болтая.

Тогда я впервые уснула в комнате Истона. В том, что мне понадобилось получить отдельное место для сна, чтобы начать делить с ним постель, была своеобразная ирония. Я проснулась с накинутым на меня одеялом. Истон уже ушел на тренировку. Свет в комнате был рассеянным, но из-за него я почувствовала себя непрошеным гостем и сбросила одеяло. Я потерла глаза, открыла дверь в коридор и улеглась в комнате, которая теперь была моей.

Истон об этом ничего не сказал, и я тоже не стала. Но следующей ночью это случилось снова, а потом снова. На шестую ночь я встала, чтобы вернуться к себе в комнату. Истон как будто смутился.

– Ты куда? – спросил он меня.

Я пыталась вести себя непринужденно, стоя в проеме и держась за ручку, словно он задал абсурдный вопрос.

– К себе в комнату.

– Зачем? – Истон выглядел искренне озадаченным, и я ненавидела себя за то, что мне это понравилось.

– Потому что, – начала я, подыскивая оправдание, – ты не можешь продолжать делить со мной постель.

– Почему? – спросил он, одной рукой поправляя подушку под головой. Его бицепс напрягся. – И как это связано с тем, что ты будешь спать там?

Он сказал «там», а не «у себя в комнате».

– Она достаточно большая для нас двоих, – добавил Истон, с трудом удерживаясь от того, чтобы не зевнуть.

– Я не могу…

Я могла. Я могла продолжить спать рядом с Истоном Олбри, и это очень даже просто. В этом-то и была проблема: Истон делал все простым, даже то, что я спала рядом с ним. Но Истон не знал правды, которую я скрывала.

Для меня это имело большое значение.

– Истон, мы не можем и дальше спать в одной постели. Это глупо. А если сюда зайдет твоя мама?

– Моя мама знает, что ты спишь здесь.

У меня вспыхнуло лицо.

– Нет, не знает.

– Да, знает. – Он повторил эти слова с нажимом, будто это я говорила странные вещи, а не он. – К тому же мне нравится слушать твой храп – он как белый шум.

– Я не храплю.

Он выдал улыбку, после которой, Истон знал, мне сложно ответить «нет».

– Ладно. – Я забралась в постель и вжалась в стену, чтобы лежать от него как можно дальше.

Истон с громким щелчком выключил свет, и, когда мои глаза привыкли к темноте, я увидела, как он снимает футболку и на его кожу ложится лунный свет. Его дыхание осталось единственным