Ошибки, которые мы совершили - Кристин Дуайер

Я не собираюсь смущаться.

– Могу подготовить плейлист, – говорит Истон матери, старательно избегая моего взгляда. Я вижу, как он берет банан перепачканными чернилами пальцами и чистит его.

Он наверняка только что писал.

Сэндри с благодарностью улыбается сыну – так, как может лишь гордящаяся сыном мать.

– Только никакого мусора из того, что слушает Такер, пожалуйста.

– Он больше не слушает «новую волну», так что, думаю, мы в безопасности, – добавляю я, и только потом понимаю, что сказала.

Я встречаюсь взглядом с Истоном. Жду, что он упомянет разговор, состоявшийся сегодня утром. Но он лишь вздыхает и говорит матери:

– Ага, теперь это исключительно рэп девяностых. Он присылает мне песни послушать. Не волнуйся, я не стану включать их в список.

– Ну, – задумывается Сэндри, – может, если только немного «Доктора Дре».

Истон открывает холодильник и смеется. Мои издерганные чувства отзываются на его смех, и мне хочется продлить это мгновение.

– Музыка… Истон, – записывает она и снова пробегается по списку. – Ты все так же думаешь надеть костюм с выпускного?

Он издает какой-то звук, означающий «да». Его отец тоже так делает. Эту привычку Бен, по его словам, перенял у своей матери. Я пытаюсь стереть эту информацию из своей головы.

Сэндри спрашивает меня:

– А у тебя есть что надеть?

Я киваю.

– Голубое платье! – Сэндри сглатывает, я стараюсь не смотреть на Истона. Это платье я надевала на церемонию, где его награждали за победу в поэтическом конкурсе среди подростков, на свой день рождения, еще на несколько особых случаев. Я пытаюсь сбросить напряжение, добавив: – Оно мне все еще по размеру.

Сэндри кажется слегка разочарованной.

– А туфли? Украшения?

Мои мысли устремляются к одному-единственному украшению, не являющемуся частью костюма и не сделанному из пластика, – колье, что Сэндри подарила мне на шестнадцатилетие. Мне не удается вспомнить, когда я надевала его в последний раз, но знаю, что не брала его с собой в Калифорнию.

– Тоже есть.

Она понимающе хмыкает.

– Диксон произнесет речь. Ты ему поможешь приготовиться?

– Это Истон у нас мастер по словам. – Я пытаюсь уклониться от нового задания.

– Да они подерутся. А ты могла бы удостовериться, что он не расскажет никаких постыдных историй.

Мне не хочется оказывать ей еще одну услугу. Я считаю до трех, а потом отвечаю:

– Конечно.

– Мне нужно купить Бену новую рубашку, а еще, наверное, новые сережки себе. Не хочешь пройтись со мной по моллу? Мы могли бы поискать тебе платье.

Сама мысль о том, чтобы куда-то пойти с Сэндри, уже чересчур, и я лгу:

– У меня есть планы на сегодня.

– О, – она улыбается, но как-то слишком бодро. – Ладно! – Жизнерадостность в ее голосе кажется фальшивой. – Давай я тебе что-нибудь куплю? Может, что-то еще из одежды? Туфли?

Она так сильно старается. Трусливая часть меня хочет просто разрядить атмосферу и простить ее. Но я напоминаю себе, что Сэндри отослала меня прочь, и мне было бы нечего прощать, если бы она говорила то, что действительно думает.

Когда она уходит, остаемся только мы с Истоном.

– Планы?

– Я сказала дяде Рику, что загляну к ним, а еще мне надо увидеться с Тэнни.

Я спрашиваю себя, способен ли он до сих пор распознать мою ложь или это тоже изменилось.

Он стискивает зубы, и я жду неизбежного.

– Дядя Рик, – медленно повторяет он. – Ты пойдешь к нему домой?

Он знает, что иногда Рик продает таблетки, а иногда и не только. Я отрицательно качаю головой:

– Пойду в ресторан. Тэнни теперь там работает.

– Ты с ней разговаривала? – спрашивает он.

– Конечно, она же моя кузина.

Он смотрит на меня, и я вижу миллион воспоминаний и доводов, всплывающих у него в голове. Я знаю, что произойдет дальше, и решаю заговорить первой.

– Как твоя поездка в Мексику?

Он всматривается в меня, будто что-то ищет. Я гляжу в его теплые карие глаза и вспоминаю, как когда-то они казались мне местом, которое я знаю, ведь я могла прочитать все его мысли. Но теперь он выглядит задетым, а это неправильно: Истону не может быть больно.

– Как твой выпускной? – парирует он. – Я видел… фотографии.

В том, что я знаю его так хорошо, есть проблема: мне ясно, когда он меня поддевает. Я тяжело вздыхаю и вопросительно приподнимаю брови. В моих действиях больше бравады, чем я на самом деле чувствую.

А потом… В его взгляде появляется усталость.

– Зачем ты приехала? – спрашивает он.

Невидимая веревка будто еще сильнее сдавливает мне грудь. «Потому что я хотела в последний раз тебя увидеть. Потому что я не могу здесь остаться. Потому что я надеялась, что ты все еще меня любишь. Потому что верила, что смогу перестать любить тебя».

– Меня попросил Такер.

– Так ты здесь ради него?

Я не успеваю ответить – на стойке вибрирует его телефон, и я смотрю на него – дурная привычка. На экране вспыхивает имя Сары. Истон убирает телефон в карман, не проверив. Я готова отпустить едкий комментарий, но он оказывается быстрее.

– Пожалуйста, – его голос звучит твердо, – пожалуйста, притворись, что ты здесь ради моей мамы. По крайней мере, когда она рядом. Эта неделя много для нее значит. И я знаю, что… – Истон качает головой. – Ты для нее много значишь. Так что… ради нее. Или ради того, что делает тебя счастливее. Сможешь?

Я так устала! Устала притворяться, будто хочу здесь быть. И устаю еще больше, думая о том, сколько еще мне придется притворяться. А еще устала злиться.

Я киваю, потому что во мне не осталось энергии на что-то большее, и позволяю единственному слову слететь с моих губ.

– Ладно, – отвечаю я.

На лице Истона должно появиться победоносное выражение. Он выиграл. Но он выглядит таким же проигравшим, какой себя чувствую я.

Я поднимаюсь к себе в комнату и ищу колье, которое мне подарила Сэндри: под кроватью, в коробках, сложенных в шкафу, в комоде. В верхнем ящике тумбочки пусто, если не считать коробки с салфетками и журнала. Между ними засунут сложенный лист бумаги, и я сразу понимаю, что это.

У меня немного трясутся руки, когда я разворачиваю лист и читаю слова, что когда-то выучила наизусть.

«Ее улыбке нет подобных.

На уголках уселась боль, что не проходит никогда.

Под складкой прячется все то, о чем она молчит.

В изгибе сердце, что не забывает ничего.

Ее улыбка не похожа на другие, ведь и сама она другая.

На сердце сеть глубоких трещин, из которых нет пути обратно.

А в легких – небо.

Ногам ее не место на