Невеста горца. Долг перед кланом - Злата Романова

Я начинаю ждать его шагов за дверью, прислушиваться к щелчку ключа в замке, к его голосу. Я запоминаю, в какую сторону он зачесывает волосы, как морщит лоб, когда читает что-то на телефоне. Я скучаю, когда он уходит.

Это опасная ситуация для меня, потому что я не верю, что наш брак продлится долго.

Потому что он не мой.

Потому что я просто удобная жена, которую ему подсунули.

Любая могла бы быть на моем месте, для него это не имело бы значения. Асад не придает нашим отношениям того смысла, который должен быть в браке. Я – просто формальность. А я себя знаю: всю жизнь так прожить я не смогу.

***

На третий день мы возвращаемся домой. Когда машина выезжает за город, я понимаю – мне будет не хватать этого.

Этих тихих вечеров и страстных ночей. Этой квартиры, где никто не командовал мной. Где он смотрел на меня не как на проблему. Где я хоть на миг почувствовала себя свободной женщиной, а не пленницей.

Я не хочу возвращаться на охраняемую территорию, за которую мне нельзя выходить. Не хочу жить рядом с холодным, безразличным дядей и жестокой тетей, которая считает, что может контролировать каждый мой шаг. Но меня никто не спрашивает и не дает мне выбора.

Мы подъезжаем к поместью ближе к полудню. Все кажется таким же, как в день нашего отъезда – даже воздух здесь другой, тяжелый. Асад заезжает через охраняемые ворота и останавливается перед главным домом.

– Сначала зайдем к дяде, – говорит он. – Нужно сказать, что мы вернулись.

Я киваю, но внутри сжимается что-то холодное. Я не хочу их видеть. Никого из них.

Мы поднимаемся по широким ступеням и входим. В доме тихо, но в столовой, через открытую арку, слышны голоса и звон посуды. Когда мы заходим, на нас оборачиваются почти все.

За столом собралась вся семья, кроме деда и сестер Асада. Все молчат секунду, глядя на нас, но никакой радушности нет.

– Добрый день, – здоровается Асад и я сразу же повторяю за ним тихим голосом.

Дядя Чингиз слегка кивает.

– Вот и молодожены. Приехали, значит, – в его голосе слышится почти одобрение. – Проходите, пообедайте с нами.

Я поджимаю губы, но не перечу. Асад тянет меня чуть вперед, и я сажусь за край стола, как можно дальше от Латифы. Она смотрит на меня с привычной строгостью, но не говорит ни слова. Даже это – уже непривычно. И даже страшнее, чем если бы она сорвалась на упреки.

Я почти не ем, глотая воду и ковыряясь в тарелке с рисом. Я чувствую себя гостьей в доме, где меня никто не ждал.

Дядя Чингиз допивает чай, вытирает губы салфеткой, откидывается на спинку стула и смотрит на Асада:

– Пойдем, поговорим.

Я едва сдерживаю вздох облегчения. Значит, и я смогу скоро уйти.

Асад кивает, встает и они выходят. Это мой шанс. Если я останусь, Латифа наверняка решит, что пора научить меня еще чему-нибудь полезному, а я не готова слушать ее холодные речи о долге, чести и послушании. Не сейчас.

– Было очень вкусно, тетя Элиза, – обращаюсь к жене дяди, игнорируя Латифу. – Но меня укачало в дороге, поэтому, лучше я пойду к себе и прилягу.

– Конечно, иди, отдохни, – говорит мне тетя Элиза, в то время, как Латифа сверлит меня недовольными глазами.

Я встаю и выскальзываю из-за стола. Никто не останавливает меня, так что я не медлю. Быстро выхожу на улицу и шагаю к дому мужа, чувствуя, как по телу разливается облегчение.

Я вернулась – да. Но теперь я не там. Теперь я в доме Асада.

И это совсем другое чувство.

***

Кабинет дяди Чингиза производит нужное впечатление роскоши и богатства, но в нем неуютно. Здесь все говорит о власти. О привычке отдавать приказы. А я ненавижу выполнять чьи-либо приказы, даже если мне приходится делать это всю свою взрослую жизнь.

Дядя Чингиз подходит к окну, на секунду замирает, глядя в сторону гор, а потом медленно поворачивается ко мне.

– Ты доволен?

Голос спокойный, но взгляд слишком цепкий. Не в лоб, но по сути.

– Не жалуюсь, – отвечаю так же спокойно.

Он кивает на кресло.

– Садись. Мы поговорим спокойно.

Я опускаюсь в кресло, дядя тоже садится напротив, наклоняясь чуть вперед и переплетая пальцы. Как по команде, в дверь тут же стучат и заходит работница с чаем для нас. Дядя молчит, пока она не выходит, расставив чашки.

– Знаю, ты не любишь лишних слов, – говорит он, как только мы оказываемся одни. – Я тоже. Потому скажу прямо: ты – моя опора, Асад. От моих племянников нет толка, вся моя надежда на тебя. И я не позволю, чтобы твоя жена портила твое имя. Или мое.

Я молчу. Его глаза изучают меня. Острые, прищуренные.

– Я не забыл, что она пыталась сбежать, но я закрыл на это глаза. Ради тебя. Ради семьи.

– И ради внешнего вида, – спокойно уточняю я.

Дядя Чингиз хмурится.

– Ты говоришь, как взрослый. Хорошо. Тогда слушай как взрослый. Если эта девочка в будущем еще раз позволит себе что-то подобное – не вздумай ее покрывать. Ты ее муж, ее позор ляжет на твои плечи и ты обязан держать ее в рамках. Понял?

– Понял, – отвечаю сквозь сжатые зубы.

– Не церемонься с ней. Женщины уважают только тех, кого боятся. И кто ставит границы. Ты дашь ей почувствовать, что у нее есть свобода – и она полезет куда не надо. Не допускай этого снова.

– Я держу ее под контролем.

– Надеюсь. Потому что, если она снова выкинет подобный номер, никто не станет ее возвращать. Я откажусь от нее и тебе тоже придется. Не доводи до этого. Тебе нужна семья, нужны сыновья. Я не хочу, чтобы ты, как я, остался без опоры на старости лет. Мне было двадцать три, когда родился мой первый сын. Тебе уже тридцать в этом году. Ты и так достаточно затянул с женитьбой, не тяни с детьми.

Мы молчим несколько секунд, потому что он коснулся щекотливой темы, которую не принято обсуждать со старшими. Я просто киваю, чтобы проявить уважение, и перевожу тему.

– Она не глупая, – говорю я ему. –