Люкс для босса - Оливия Хейл

— Вау, — говорит София, и затем ее голос смягчается. — Что случилось?

— Она умерла в тридцать шесть лет, когда работала правой рукой моего деда в компании.

— О, мне жаль, Айзек.

Я знал ее лишь немного, будучи маленьким ребенком, когда она умерла, но история о ней так глубоко укоренилась в нашей семье, что она словно живая легенда.

— Мой отец был единственным другим ребенком моего деда. Он принял эту должность.

Ее голос становится любопытным и немного осторожным.

— Когда-нибудь обсуждалась возможность нанять кого-то со стороны? Семья технически не обязана управлять, верно? Вы могли бы просто быть в совете директоров.

Мои губы искривляются в полуулыбке.

— Люди предлагали, да, и мой дед выгонял их из комнаты, когда они это делали.

— О.

— Он был человеком твердых убеждений.

— Он ожидал, что ты тоже будешь представлять ему свои идеи? Когда тебе было четырнадцать?

— Нет, — говорю я. — Но я все равно сделал это, когда мне было шестнадцать.

В ее голосе слышится улыбка.

— Я почти могу это представить. Это впечатлило его?

— Моя версия была менее мечтательной, — признаю я. — Более основана на цифрах. Но думаю, ему понравилось. Он был не столько впечатлен, сколько… доволен. Счастлив, что семейное наследие продолжится и что мое поколение не будет тем, кто все распродаст.

София медленно кивает. Она ничего не говорит, и я тоже этому рад. Потому что я слышу, как это звучит, когда произносишь вслух.

— Он еще жив? — спрашивает она.

— Он умер почти десять лет назад.

— Мне жаль это слышать, — говорит она. — Я думаю, что он необыкновенный человек.

Таким он и был. И как бы кощунственно это ни звучало, сейчас, когда его нет, легче, когда он — наследие, которому нужно соответствовать, а не трудный человек, которого нужно ублажать. Было тяжело, когда он в свои восемьдесят приезжал в «Winter» со своими мнениями, тяжело было отвечать на звонки, когда он был разочарован тем или иным аспектом.

Теперь я могу чтить его и поколение, заложившее основу до него, не будучи в долгу перед ними.

Но это мысль, которую я никогда не произносил вслух.

— Расскажи мне о своей семье, — говорю я. — Как сильно они гордятся твоей карьерой в большом городе?

София, кажется, не возражает против резкой смены темы.

— Не очень. Нет, это несправедливо с моей стороны. Думаю, они гордятся, но они не понимают этого или почему это так много значит для меня.

— Понятно, — говорю я. — Учитывая, что они пытаются заставить тебя переехать домой и выйти замуж за твоего парня из старшей школы и все такое.

— Боже, да. Похоже, лекарство от послеразводной хандры — это несколько месяцев жизни в моей детской спальне.

— С утешением и семейным временем, — говорю я.

— Именно, — говорит она. — Они желают мне добра, но уехать из Нью-Йорка… возможно, это правильный шаг для меня. Но я пока этого не вижу.

Я издаю низкий мычащий звук. Она явно женщина-город. Пульсирующая энергией, острая, умная и всегда хорошо одетая, с голодом, ясно читающимся в ее глазах, когда мы говорим о работе.

— Городу было бы хуже, если бы ты уехала, — говорю я.

Она молчит долгое мгновение, а когда снова говорит, слова неожиданны.

— Здесь, дальше по дороге, есть место, где делают лучший рамен, — говорит она. — Не хочешь взять немного? Я умираю с голоду.

Я знаю, каким должен быть мой ответ.

Но я не могу заставить себя сказать это, пока что.

— Я живу в этом квартале, так что мы можем поесть у меня. Но я понимаю, — говорит она. — Если ты захочешь пойти домой. Ты ведь только что вернулся из поездки.

И я согласился, как раз вовремя. Возможно, поэтому у меня нет силы воли. Ее остатки ускользают, не оставляя даже кругов на воде.

— Я пойду с тобой.

Мы оказываемся в короткой очереди за раменом. Она смотрит на меня через плечо раз, а затем снова, на этот раз дольше.

— Что не так?

— Ничего, — говорит она с улыбкой. — Просто… ты здесь. Такое чувство, будто я живу в параллельной вселенной. Ты, в повседневной одежде, здесь, в моем месте с раменом.

— Ну, я не всегда ношу костюм.

— Знаешь, я как-то знала это в голове, но до сегодняшнего дня не верила по-настоящему.

Это заставляет меня улыбнуться.

— Прости, что разочаровал.

— О, я не разочарована, — говорит она. Мы близко, стоя в очереди, и мой взгляд падает на ее губы. Я точно знаю, как они ощущаются на моих.

— Мисо рамен здесь лучший, — тихо говорит она. — Его готовит не шеф-повар с Мишлен, конечно, но он… хороший.

Я борюсь с желанием убрать прядь волос с ее лба.

— Я тебе верю.

Мы заказываем, платим и идем в ее квартиру. Здание анонимное и простое, но выглядит новым и недавно отремонтированным, с двойной системой кодового доступа.

— Моя квартира довольно пустая, — говорит она виновато. — И я надеюсь, у тебя нет аллергии на кошек.

— Нет, — говорю я, и я бы не повернул обратно сейчас, даже если бы была.

Как будто я вообще мог бы в этот момент.

Ее квартира светлая и нейтральная. Она аккуратная, но не стерильная, и маленькие частички ее разбросаны по поверхностям. Они есть в свитере, перекинутом через спинку кухонного стула, или в книге, брошенной на диван с торчащей из страниц закладкой.

Она ставит еду на кухонную стойку.

— Здесь немного беспорядок, извини.

— Ничего подобного. У тебя прекрасная квартира.

Она тянется, чтобы затянуть хвостик, и ее юбка поднимается еще на дюйм.

— Спасибо. Я думала, Майло выйдет поздороваться, но он, наверное, прячется. У меня не было много гостей с тех пор, как я его взяла, знаешь. Он не привык к компании.

— Логично, — говорю я. Но все, что я слышу, это подтекст, что она ни с кем не встречается, даже просто так.

Это напоминает вечер, который мы провели в пентхаусе, когда я сидел напротив нее, с ее влажными волосами и яркими глазами, разделяя напиток и разговаривая. За закрытой дверью вуаль профессионализма тает, и остаемся только мы двое. Это слишком сильно искушает забыться.

Только здесь хуже, чем в отеле, потому что здесь нет напоминаний о работе. Она повсюду в этой квартире.

— Голодна? — спрашиваю я.

— Умираю с голоду, — говорит она. Мы едим за ее кухонным столом. Он маленький, и под ним наши колени касаются друг друга. Тишина кажется тяжелой. Не потому, что она неудобная, а совсем наоборот, в этом есть нечто еще более значительное.