Финишная черта - Мари Милас

Я провожу рукой по лицу и не верю, что смогла это сделать. Слава богу, мне не пришлось встречаться с Грегори – этого я бы точно не вынесла. Папа был рядом на протяжении всего времени. Каждый раз, когда мне приходилось вдаваться в детали, на его лице отражалась вина – думаю, она останется там навсегда, как огромный шрам. На удивление, я не испытываю из-за этого столько сожалений, сколько, наверное, должна… Хоть и всю жизнь боялась кого-то разочаровать, причинить боль или разрушить своим признанием хрупкую вещь под названием «семья». Но суть в том, что семья не должна быть хрупкой. Дети не должны бояться разрушить ее – это ответственность родителей.

Мама выходит следом за мной и берет меня за руку.

– Как насчет мороженого в «Баскин Роббинс»? Ты любила его в детстве.

– Я давно не ребенок, мам, – нежно сжимаю ее ладонь. – И, пожалуйста, перестань. Знаю, что ты переполнена виной и тревогой, но мороженое или сотня кексов, которыми наполнена наша кухня, не изменят ситуацию. Это просто произошло. Нам всем нужно принять это как факт. Лучшее, что вы с папой можете сейчас для меня сделать, – быть хорошими родителями, но без фанатизма.

Позади нас хлопает дверь. Мы оборачиваемся и видим папу.

– Как насчет мороженого в «Баскин Роббинс»? Ты любила его в детстве, – неуверенно говорит он.

Я приподнимаю брови, переводя взгляд от мамы к папе.

– Вы сговорились?

– Ты уже спросила ее? Мы же договорились сделать это вместе, Виктория, – папа качает головой, но впервые за эти дни на его лице появляется легкая улыбка.

– Я не удержалась. Она выглядела такой расстроенной.

Я качаю головой, и, посмотрев в сторону детской площадки недалеко от полицейского участка, вижу, как к нам приближаются Аннабель, Леви и их дети.

– Как все прошло? – осторожно спрашивает сестра.

– Она сказала, что у Грегори маленький, член – бормочет папа. – Меня чуть не вырвало прямо на стол. Я все еще не могу свыкнуться с мыслью, что моя маленькая дочь видела член взрослого мужика.

Краска сходит с лица мамы, Аннабель ахает, и лишь Леви разражается смехом. Из всех людей ему лучше всех удается потакать моему черному юмору, даже если я часто ловлю на себе взгляд, полный жалости.

– Эй, ну это правда! Воспринимайте это как то, что я просто зашла в мужской туалет, – жить станет легче.

Я стараюсь настроить всех на более позитивный лад, но мои попытки пока не увенчиваются успехом. Возможно, потому что внутри меня нет ни одной радостной эмоции, и все это чувствуют.

– А кто такой член? А каких он бывает размеров? – Оливия выглядит искренне озадаченной.

Аннабель устремляет пылающий взгляд на отца.

– Дедушка с удовольствием ответит тебе на этот интересный вопрос.

Папа чешет затылок и следующие несколько минут пытается выпутаться из этой передряги.

Аннабель обводит взглядом всю нашу компанию.

– Может быть, мы поедим мороженое? Тут недалеко «Баскин Роббинс», Рора любила его в детстве.

– Анна, и ты туда же! – Я с осуждением смотрю на сестру, сдерживая улыбку.

Она обиженно смотрит на родителей.

– Мы договорились спросить ее, когда будем все вместе!

Вот теперь все посмеиваются. Наконец-то. Даже если я все еще не чувствую радости, мне намного легче, когда ее испытывают другие.

– Ладно, пойдемте за этим мороженым.

День проходит в череде странных взглядов, натянутых улыбок и щедрой доли мороженого. Как говорится, если жизнь подбрасывает тебе лимоны, сожри тонну щербета. Эта фраза должна звучать как-то иначе, но, думаю, мы можем адаптировать ее под наш случай.

Я говорю семье, что хочу прогуляться, и они переглядываются между собой, словно впервые отпускают маленького ребенка одного в магазин. Ради всего святого, мне не пять лет, и я уже умею драться гаечным ключом.

– У тебя заряжен телефон?

– Ты взяла электрошокер, который я тебе дал?

– А тот розовый перцовый баллончик?

Мама, папа и Аннабель обрушивают на меня вопросы. Леви закатывает глаза, успокаивающе гладит поясницу жены и шепчет сквозь зубы:

– Вы бы еще повесили на нее чертов автомат. Выдохните.

Затем он улыбается мне.

– Просто будь на связи, а то есть риск, что они начнут искать тебя с вертолетами.

– Хорошо, – хмыкаю я и машу им рукой.

Перебежав через дорогу, я замечаю аллею, ведущую на главную улицу, где всегда царит оживление. Как бы мне ни хотелось остаться одной, толпа и постоянное движение сейчас кажутся наилучшим вариантом. На самом деле это всегда казалось лучшим вариантом. Чем быстрее ты движешься, тем медленнее пожираешь себя.

Я иду мимо магазинов по мощеной улице, вдыхая солоноватый воздух, принесенный ветром с гавани. Мелодии джаза, исполняемого уличными музыкантами, заставляют меня улыбнуться. Слишком давно я не чувствовала себя в Бристоле так… нормально. Мне всегда казалось, что здесь меня что-то сдерживает, как колючий плющ.

Может быть, Лиам был прав, когда говорил, что тайна слишком сильно влияла на меня, даже если мне казалось, что я давно с ней смирилась. Может, сказав это вслух, все стало не таким уж страшным? Оно стало реальнее, противнее, больнее. Но в то же время – таким правильным.

Даже моя семья, кажется, не развалилась окончательно, хоть и медленно, но верно стремится к сумасшествию. Аннабель настаивает на том, что нам нужна консультация психолога. Я же настаиваю на том, что нам просто необходимо жить дальше. Возможно, мне все еще трудно говорить об этом с кем-то. Обсуждать причинно-следственные связи и пытаться найти ответ на вопрос: «Почему ты молчала?».

Есть ли вообще верный ответ? Думаю, все так сложно, что для разгадки пришлось бы каким-то образом заглянуть в мозг пятилетней девочки. В мозг, который был слишком травмирован, чтобы принимать правильные и разумные решения.

Всю свою жизнь я хотела, чтобы все вокруг меня были счастливы.

Всю свою жизнь я была мастером скрываться. Прятаться внутри себя, там, где никто не мог меня достать. Даже моя семья. Особенно моя семья. Я была той, кто молча переживала самые громкие конфликты, позволяя им разгораться и гаснуть без моего вмешательства. Так же, как позволяла синему пламени внутри души сжигать меня каждый день.

С людьми, которые не были частью моего хаоса, я была совсем другой. Вспыльчивой. Резкой. Иногда агрессивной до такой степени, что сама не могла себя узнать. На работе, с друзьями, с прохожими на улице – я выпускала наружу все то, что годами держала взаперти. Все, что боялась показать тем, кто знал меня лучше всего.

Я сворачиваю с главной