Финишная черта - Мари Милас

Я был в Германии. Как я мог поступить иначе? Я не могу держаться подальше от Авроры, даже если она находится в другой стране.

Гас умолял меня присоединиться к нему в паддоке, потому что был уверен, что это придаст Авроре сил (ага, сил двинуть мне в лицо), но я оставался в стороне. Быть незаметным давно стало моим талантом.

Гас и Натали знают лишь сокращенную версию происходящего. Они шокированы, но продолжают делать вид, что жизнь идет своим чередом.

Так же, как и все мы.

Аннабель часто разговаривает с Авророй, но ничего мне не рассказывает. Она говорит, что мне просто нужно дать ей время. И я понимаю, потому что даже мне самому потребовались дни, чтобы взять себя в руки.

Время. Время. Время.

Меня, если честно, уже тошнит от этого слова. И от каждого прожитого дня без Авроры меня тоже тошнит.

Я бы мог схватить ее в охапку и увезти на край света. Но будет ли от этого польза? Сомневаюсь. У Авроры механизм преодоления проблем заключается в дистанцировании от всего живого. От всего, что затрагивает ее как эмоционально, так и физически. Она человек, который почти всю жизнь возводил высокие и неприступные стены, даже если оставалась самой веселой и яркой девушкой.

Я не могу добиваться ее напором. Аврору нужно беречь, как редкий цветок, который боится слишком яркого света или резкого ветра. Но беречь не означает отступить. Нет, я не могу уйти, даже если она этого хочет. Я могу только ждать. Терпеливо. Как идиот, который не смог сдержать свои эмоции и сделать все правильно. Как человек, который не представляет своей жизни без нее.

– Сэр, – Эмма аккуратно дотрагивается до моего плеча. – Они действительно уже долго ждут. Елизавета уже несколько раз с криком выставила за дверь вашу мать.

– И она возвращается?

Эмма тяжело вздыхает и направляется к столовой.

– Это же Лорен.

Я хмыкаю и поднимаюсь по резной лестнице, которая уводит меня на второй этаж. Каждая ступенька скрипит под ногами, будто упрекает за каждый мой промах. Усадьба Гринвей Хаус – это идеальная ловушка времени. Годы не тронули ее ни на дюйм, как и устои семьи, которая здесь обитает.

Высокие потолки с лепниной, отражающие свет от люстр с кристаллами. Витражные окна, через которые струится мягкий свет, окрашивают пол мозаикой. Запах старого дерева и полированного камня, который, кажется, впитал все традиции семьи Рассел.

Я прохожу по широкому коридору в крыло бабушки и дедушки. Дубовая дверь в кабинет встречает меня первой.

Я останавливаюсь на мгновение, делаю глубокий вдох, как перед прыжком в ледяную воду, и толкаю ее.

Четыре пары глаз сразу же устремляются на меня.

Дедушка восседает за своим столом, как король, готовый выносить свой приговор. Однако я вижу следы усталости и тревоги, глубоко залегшие в его лице. Бабушка расположилась неподалеку от него в своем кожаном кресле, в котором всегда читает мужу свежую прессу по утрам. Ее руки элегантно сложены на коленях, а губы слегка поджаты от напряжения, витающего в кабинете.

Мать стоит у окна, скрестив руки на груди, и вся ее энергетика кричит о токсичности. А отец сидит на небольшом диване и смотрит на меня взглядом «ну ты и вляпался, не завидую тебе».

– Ну что ж, – я слегка приподнимаю брови и складываю руки в карманы, изображая уверенность, которой на самом деле нет. – Начнем эту семейную вечеринку.

В комнате раздается тяжелый вздох дедушки. Мать срывается первой, бросая на меня взгляд, полный огня.

– Ты хоть понимаешь, что натворил? – ее голос, как удар хлыста.

Я опускаюсь в кресло напротив дедушки, не отводя взгляда от ее лица.

– Вряд ли что-то, чего бы вы не ожидали, – отвечаю с легкой усмешкой, хотя внутри меня все сжимается. – Ведь навряд ли ты когда-нибудь думала, что я не опозорю эту семью, не так ли?

– Ты избил человека!

– Он не человек.

Тишина повисает лишь на мгновение, а затем Лорен Рассел продолжает свою тираду.

– Нам повезло, что в том крыле не было посторонних. Хотя это как сказать. Семья этого мужчины наверняка уже готовится выдвинуть обвинения. У него две дочери, которые расскажут об этом в своих кругах. Нас ждет величайший позор.

– Заткнись, Лорен! – рявкает дедушка, ударяя кулаком по столу.

– Благодарю, – киваю дедушке. – Тебе действительно пора заткнуться, дорогая мама. Если ты пропустила детали, то этот мужчина изнасиловал пятилетнюю девочку. Думаю, то, что я сделал с ним в театре, – лишь верхушка айсберга по сравнению с тем, что с ним сделают за решеткой. А я позабочусь о том, чтобы он попал в самую отвратительную тюрьму на этом континенте. Никто не станет выдвигать обвинения в мой адрес, а если захотят, то пускай попробуют.

– Это не оправдание, – наконец выдыхает она, ее голос дрожит от негодования. – Нельзя опускаться до его уровня. Мы выше драк и скандалов из-за какой-то девчонки. Ты ведь понимаешь это, Уильям?

Мой суровый взгляд встречается с ее.

– До его уровня? – повторяю я, в голосе звучит холодная насмешка. – Ты правда сравниваешь меня с тем, кто разрушил жизнь ребенка? И не называй ее девчонкой.

– Ты устроил спектакль, – выпаливает она, взмахнув руками. – Все эти люди, что были там…

– Хватит! – Бабушка тяжело дышит и смотрит на маму. Ее нижние ресницы мокрые от слез. – Я попросила тебя молчать об Авроре. Еще одно слово, и ты вновь отправишься за дверь.

Дедушка грубо откашливается, выпрямляется в кресле и пристально смотрит на меня.

– Я долго думал, что тебе сказать, Уильям. Буду честен, меня, как герцога, очень разочаровал твой поступок. Это было импульсивно и глупо. Но как твоего дедушку… что ж, тут все сложнее. Виню ли я тебя за то, как ты это сделал? Да. Но я совершенно не осуждаю тебя за то, что ты сделал. Мне очень жаль, что Аврора пережила такое. Никто не должен подвергаться насилию. И я надеюсь, что это чудовище понесет самое строгое наказание из возможных. – Он тяжело сглатывает, но не отводит от меня своего пристального взгляда. – Я не считаю нужным возвращаться к этой теме. Мы здесь собрались для того, чтобы обсудить более насущный вопрос. Ты не появлялся ни на одном совещании, мероприятии и отклонялся от своих обязанностей на протяжении трех недель. Это непозволительно.

– Впервые за свою жизнь, – мои пальцы крепко сжимают подлокотник.

– Это непозволительно. – Дедушка стискивает челюсти, оставаясь непреклонным.

– Тем не менее, папе это позволяется, – хмыкаю я. – Да, он всегда присутствует