Сожженные приношения - Роберт Мараско

– Немного. «Доброе утро» и «Как вам нравится дом?». Что-то в этом духе. Уверена, что однажды вы познакомитесь.

– Я понимаю, что сую нос не в свое дело, – сказала тетя Элизабет. – Мне просто любопытно. Женщина в таком возрасте… Ей ведь сколько? Восемьдесят три?

– Восемьдесят пять.

– Восемьдесят пять. И весьма независимая, надо думать.

– Весьма.

– Достойна восхищения.

– Так и есть. И ужасно застенчива. Я думаю, нам всем следует уважать ее уединение.

– Разумеется.

– Ее, наверное, и мои хождения туда-сюда расстраивают.

– О, я бы ни в коем случае не хотела расстраивать старую леди, – заверила тетя Элизабет. – Впрочем, ты все же передай ей, что я заходила.

Мэриан кивнула.

– Уверена, она будет признательна.

– И если ей вдруг захочется компании, то в любое время…

– Я дам вам знать, – сказала Мэриан. – Осторожно на лестнице. – И она опустила взгляд, словно направляя ноги тетушки.

– Возвращайся к своим делам, Мэриан, – ответила тетя Элизабет и подождала, пока закроется дверь, чтобы Мэриан не увидела, какими до нелепого тяжелыми стали пять маленьких ступенек для женщины, которая всего две недели назад…

Эта мысль, обескураживающая и гнетущая, была прервана звуком запираемого замка.

* * *

Он зашвырнул нож в кусты, когда чуждое присутствие стало невыносимым, бросил косу и секатор где-то в конце дороги и дошел до «камаро», припаркованной в тени. Медленно, не оборачиваясь, словно позади ничего и не было. Он помнил, как снял рубашку с антенны, помнил облегчение, когда поднятые стекла заглушили звук холостого хода лимузина, и помнил, как проехал небольшой отрезок до дома. Причем, как ему казалось, проехал быстро. Но когда он очнулся в машине, стоявшей на засыпанной тонким слоем гравия парковке перед гаражом, внутри «камаро» было уже совсем нечем дышать, руль раскалился так, что обжигал ладони, а его рубашка и брюки потемнели от пота.

Мама где-то занята, сообщил ему Дэвид, когда он добрался до террасы, а тетя Элизабет ушла к себе в комнату сразу после обеда.

– После обеда? – не веря своим ушам, переспросил Бен. – Который час?

– Не знаю, – ответил Дэвид. – Может, два. А чего ты весь потный?

«Два», – беззвучно повторил Бен и отошел от сына, расположившегося на полу посреди сложной конструкции из пластиковых кусков дороги, которая изгибалась и петляла по каменным плитам; в руках мальчик держал небольшую металлическую гоночную машинку.

– Хочешь, покажу, как классно я придумал? – спросил Дэвид у отца и примостил машинку на самой высокой точке трека, окружающего ножку уличного стула. – Смотри, пап.

Бен обернулся, и Дэвид отпустил машинку, так что она понеслась вниз, как на американских горках. Дэвид сопроводил полет утробным рычанием, переросшим в ликующий рык, когда машинка подпрыгнула на повороте и шмякнулась на каменную плиту.

– Тебе надо бы трек подлиннее, – отстраненно заметил Бен.

– Гораздо длиннее, – согласился Дэвид и пополз за машинкой по плитам, земляные зазоры между которыми Мэриан уже несколько раз успела прополоть. – Может, купим? – Он поднял голову, но Бен уже ушел с террасы.

Кухонные часы, самые незамысловатые и единственные рабочие (невзирая на все сражения Мэриан с остальными), показывали двадцать минут второго. Стало быть, по меньшей мере два часа выпали, бесследно исчезли – как ни старался, он не мог восстановить сегодняшнее утро. Может, он выехал позже, чем запомнил, или дольше расчищал проезд, или останавливался где-то на обратном пути? Провал в памяти, откуда в лучшем случае всплывает нечто невнятное, и единственное четкое воспоминание в этой мути – последовательность галлюцинаций. Все остальное, если заглянуть в те несколько часов, и близко не казалось таким реальным.

Голос Мэриан донесся до него с террасы: «Привет, солнышко, как ты тут?» – и ответ Дэвида: «Нормально, только мне надо трек подлиннее». Через минуту двери кухни распахнулись у него за спиной. Повисло недолгое молчание… наконец она произнесла с несколько наигранной бодростью:

– Боже мой, кто-то и впрямь потрудился!

Мэриан вошла внутрь, и двери захлопнулись. Бен, не поворачиваясь к ней лицом, направился к холодильнику, чтобы взять крем-соду.

– Кажется, я немного перестарался, – сказал он и удивился тому, насколько нормально и ровно прозвучал его голос.

– Ну и дорога немаленькая, – отозвалась Мэриан.

– Боюсь, я не слишком продвинулся, хоть и выгляжу как трудяга. – Он приподнял банку. – Хочешь?

– Нет. – (Бен чувствовал на себе ее взгляд.) – Ты там не перегрелся случайно, а?

– Есть немного. – Он подошел к раковине и оторвал клапан. – Нам придется кого-то позвать. С газонокосилкой я разберусь, но эти сучьи джунгли…

– Значит, позовем. Я посмотрю в списке.

Решив, что контролирует себя достаточно, чтобы взглянуть на жену, Бен повернулся и отсалютовал ей банкой. Мэриан кивнула. Она стояла посередине кухни и молча наблюдала за ним, одной рукой теребя манжет блузки, желто-зеленой, с вырезом лодочкой, – то ли в ней она была утром, то ли нет, он вспомнить не мог. Бен надолго приложился к банке, а когда опустил руку, жена подошла к нему и глаза у нее наполнились слезами. Он поставил банку на столешницу и обнял Мэриан, уткнувшуюся лицом ему в грудь. Она твердила его имя, Бенджи, снова и снова извинялась за вчерашний вечер, и спрашивала, сможет ли он ее простить. В конце концов слова растворились в тихих всхлипах.

– Все хорошо, – говорил Бен. – Все хорошо…

Его рука покрепче обвила плечи Мэриан, и нечто эгоистичное начало проникать в то сочувствие, которое он испытывал к ней. Он закрыл глаза, стараясь выкинуть из головы абсолютно все, кроме близости, тепла и приятных ощущений от прижимающейся к нему женщины.

Она сказала:

– Ты же знаешь, как я люблю тебя.

И он провел губами по ее волосам, согласно кивая:

– Да.

– И ничего не изменится, Бен, ничто между нами никогда не изменится.

– С чего бы вдруг чему-то меняться?

Она подняла к нему лицо:

– Не изменится. Потому что только ты и значишь что-то для меня… ты и Дэвид. – Она взяла его ладонь в свою и сжала. – Ты же знаешь, что это правда?

– Конечно правда, Мэриан.

– Господи, мне все утро хотелось сказать тебе это. Я вся исстрадалась. – Она вытащила из кармана платок и вытерла глаза и нос.

Бен отвел ее волосы от лица. Она опустила руку и выдавила слабую улыбку.

– Теперь все в порядке? – спросил он.

– Уже лучше, – ответила она, делая долгий судорожный вдох.

Надо ли ей открыться, размышлял он, рассказать – по возможности спокойно и разумно – все, что с ним произошло? Привести ее к дороге, показать, где появился лимузин, продемонстрировать следы от шин и место, где каким-то образом стерлись два часа