Альпийские снега - Александр Юрьевич Сегень

Когда в октябре Драчёв перебрался в Москву, все дни стояла тишина, а в ту неделю, что он провел в Куйбышеве, опять участились бомбежки.

— Как вас величать-то? — спросил Павел Иванович нового водителя.

— Гаврилыч, — ответил тот.

— А полностью?

— Кощеев Владимир Гаврилович. Но все зовут просто Гаврилычем или Кощеем, мне так привычнее, можете и вы тоже.

— Гаврилыч так Гаврилыч, — кивнул Драчёв. — На Кощея вы не похожи.

— Зато он бессмертный, я поэтому только за, чтобы быть Кощеем.

— А почему не по Мясницкой? — удивился Павел Иванович.

— Там сейчас хрен проедешь, лучше мы по Бульварному и там по Горького. Заодно посмотрите, как их облагородили.

Под этим словом Кощей подразумевал мешки с песком, которыми за последние дни украсили фасады зданий во избежание попадания осколков. Впрочем, на улице Горького подобные украшения появились еще в начале октября, и Павел Иванович их уже видел. Разве что теперь мешков с песком стало еще больше.

Время от времени его взгляд цеплялся за покалеченные фасады домов.

— Это что, в последние дни?

— Так точно. До Куйбышева-то не долетают еще?

— Нет пока. Так что Рогов? Как погиб?

— Ночью полез на крышу тушить зажигалку, да тут его и накрыло. Взрывной волной скинуло с крыши, вниз головой об асфальт.

— Жаль. Хороший был человек.

— Не то слово! Такие водилы, как он, на вес золота. Я тоже хороший, но он был лучше.

Напротив фасада здания Центрального телеграфа, в глубь улицы Огарёва, выстроилась длинная очередь к продовольственному магазину.

— Видать, что-то выбросили, — кивнул в сторону очереди Кощей, затормозив.

В следующее мгновение все вокруг разрезал страшный свист, грохнул чудовищной силы взрыв, облако дыма заволокло пространство, а в окно эмки кто-то ударил черным дамским ботинком.

— Мать моя! — закричал Кощей. — Живы?

— Я жив, а вы?

— И я, кажись.

Гаврилыч пытался завести мотор, но машина замерла, как убитая. Дым стал рассеиваться, и генерал-майору предстало жуткое зрелище: стоячая очередь превратилась в лежачую, людей разметало по сторонам, кто-то еще шевелился, другие лежали неподвижно. Драчёв открыл дверцу и вышел. Тут он увидел нижнюю часть женской ноги в черном ботинке, переступил через нее и направился к убитым и раненым. В основном тут лежали женщины — молодые, пожилые, старухи. Некоторых разорвало в клочья, кому-то оторвало руку или ногу. Он склонился над юношей лет пятнадцати, еще живым, но кровь хлестала изо рта, и на глазах у генерал-майора парень скончался. Появились санитары, выверенными движениями принялись проворно отыскивать раненых и уносить их в здание Центрального телеграфа, и лишь после этого запоздало завыла сирена.

Какая-то девушка встала из кучи тел и с удивлением посмотрела на Павла Ивановича.

— На мне ни царапинки, — сказала она, улыбнувшись, но тотчас упала на руки подбежавшего к ней санитара.

— Товарищ генерал, — сказал санитар, — ехали бы вы своей дорогой, мы тут без вас справимся.

— Да, да, голубчик, — пробормотал Драчёв, вдруг почувствовав себя Пьером Безуховым на Бородинском поле, и поспешил к эмке, где его уже ругал Кощей, но при приближении начальника ругаться перестал:

— Да Павел Иваныч! Поехали же!

Вместо того чтобы двигаться дальше по Горького, водитель резко свернул в проезд Художественного театра и помчался по нему, едва не сбивая мечущихся прохожих. Сквозь противный вой сирены доносились удары других бомб, а когда эмка помчалась по Петровке, впереди раздался исполинский взрыв, дымом заволокло улицу, и Гаврилыч в отчаянии закричал:

— Малый театр!

Он затормозил, и тотчас рвануло еще раз.

— Мать моя! И Большой тоже!

После того кошмара, что они видели у здания Центрального телеграфа, уничтожение двух главных московских театров не казалось чем-то невозможным.

— Проскочим, покуда они обратно сюда же не бомбанули, — рявкнул Кощей и медленно поехал прямо во мглу дыма и пыли.

Напротив Малого театра уже можно было различить огромную воронку и несколько поваленных людей, но сам театр не пострадал, а памятника Островскому не было перед его входом не потому, что его уничтожила бомба, а потому, что его давно эвакуировали.

— А вот с Большим театром, похоже, дела хуже! — сказал Драчёв, высунувшись из окна автомобиля и глядя назад.

Различить меру разрушения главного театра оперы и балета СССР не представлялось возможным, поскольку его облик сильно изменила маскировка, и фанеру этой маскировки теперь лизало ленивое пламя. — Кажется, прямо по фасаду ударило. Вон обломок колонны.

— Мне и ихний язык никогда не нравился, — зло произнес Кощей, мучая машину по усеявшим дорогу кускам асфальта. — Швайн-квайн! Тьфу на вас!

— Все-таки не сработала маскировка, — тяжело вздохнул Павел Иванович.

— Давайте-ка мы в метро, — предложил водитель, выезжая к станции «Площадь Революции», в которую толпами вбегали люди. — Черт их знает, ведь прорвались, черти, кабы не кабы, а Красную площадь отутюжат.

— Нет, недалеко осталось, — отказался прятаться генерал-майор. — Едем в ГИУ.

— Как хотите, — проворчал Гаврилыч. — Погибнем, так не по моей вине.

И еще через несколько минут эмка подкатила к зданию 2-го дома Реввоенсовета. Венецианское окно встречало Павла Ивановича «Андреевским флагом» — крест-накрест заклеенными бумажными полосками. Во время бомбежек укрепленное таким образом стекло лучше выдерживает динамические нагрузки, а если и разбивается, то осколки не летят внутрь и не могут поранить находящихся в комнате. Когда-то Андреевский флаг развевался на корме военных кораблей, после революции его запретили, и вот теперь он вернулся на окна советских граждан в виде этих бумажных полосок. Еще с лета, как начали Москву бомбить, московские окна приняли на себя косой крест, а теперь еще и здания в Кремле и вокруг Кремля перечеркнули свои стекла.

Главный интендант РККА генерал-майор Давыдов тоже не желал прятаться в бомбоубежищах и, как только ему доложили о прибытии Драчёва, немедленно вызвал его к себе.

— Видал, что на Москве творится? — спросил он, поздоровавшись.

— Да уж, представился случай, — ответил Павел Иванович. — На моих глазах очередь перед Центральным телеграфом на куски разметало. А потом еще стал очевидцем, как по Большому и Малому театрам шарахнуло.

— Да ты что! Я еще не в курсе.

— Прозевала нынче наша ПВО.

— Сильные разрушения?

— Большому театру по фасаду досталось. Малый не пострадал.