Альпийские снега - Александр Юрьевич Сегень

— Авиации, товарищ Сталин, нужны низкая облачность и снег, — отвечал Жигарев. — А лучше — метель. Тогда немцам не удастся поднять в воздух свои самолеты. Что же до наших ВВС, они готовы к отражению атак.

— В таком случае, — нахмурился Сталин, — нам нужно срочно наладить контакт с небесной канцелярией. Пусть хоть раз напрягутся. Организуют нам снег с метелью. Неужели ни у кого нет телефона, чтобы позвонить туда? — Он указал пальцем в потолок. — Ладно, это шутки. Так что скажет наш ГКО?

От Государственного комитета обороны присутствовали Молотов, Берия и сам Сталин. Слово взял Молотов:

— Я полностью согласен с Верховным главнокомандующим. Парад необходим для поддержания духа советского народа в сложившейся крайне сложной ситуации. Я — за.

— Я тоже считаю такое решение очень важным, — произнес Берия, сверкнув стеклами пенсне. — И с внешнеполитической точки зрения, и с государственной.

— К тому же ситуация стабилизировалась, — добавил Сталин. — Я вас правильно понял, товарищ командующий Западным фронтом?

— Правильно, товарищ Верховный главнокомандующий, — встал Жуков. — В последних сражениях вермахт понес значительные потери. Немцам нужны передышка и перегруппировка. Конечно, они хотели бы взять Москву к годовщине революции, но, полагаю, для решительного наступления они сейчас не готовы.

— Разрешите высказаться? — снова встал Жигарев. — Насколько я понимаю, вопрос с парадом фактически решен. За пару дней до седьмого ноября ВВС нанесут удары по аэродромам, с которых немцы вылетают бомбить Москву.

— А почему до сих пор не нанесли? — спросил Сталин сердито.

— Исправимся, товарищ Верховный главнокомандующий.

— И вы, товарищ Журавлёв, исправляйтесь, — вновь обратился Сталин к командующему ПВО. — Для этого мы вас повысили в звании и представили к ордену. Авансом. Так что отрабатывайте свой аванс.

— Слушаюсь, товарищ Сталин!

— Политбюро? — обратился Верховный к сидящим за столом.

— Предлагаю поставить вопрос на голосование, — откликнулся Каганович.

— Ставьте.

— Кто за предложенный товарищем Сталиным парад седьмого ноября?

Все, кроме Артемьева, подняли руки.

— Кто против? Никого. Воздержавшиеся?

Артемьев поднял руку.

— Что ж, ваше упорство похвально, — сказал ему Сталин. — Стало быть, товарищи, вопрос решен. Назначаю военный парад на десять часов утра по московскому времени. Седьмого ноября. И прошу соблюдать секретность. Никто ничего не должен знать до часа икс. Особенно враги. — Сталин снова пошел вдоль стола. — А кто мне вкратце доложит о подготовке парадов в Куйбышеве и Воронеже?

— Разрешите? — поднял руку Хрулёв.

— Пожалуйста, Андрей Васильевич.

— В общем и целом там все подготовлено, товарищ Сталин. Наблюдались некоторые сбои с обмундированием в Куйбышеве, но отправленный туда генерал-майор Драчёв благодаря своему высокому профессионализму все благополучно решил.

— Вот как? — ласково посмотрел на Павла Ивановича Иосиф Виссарионович. — Опять Драчёв? Да он, я смотрю, везде поспел. И фамилия хорошая. Люблю драчунов. Ненавижу всяческую размазню. Что можете добавить, товарищ Драчёв?

— Могу дать совет, товарищ Верховный главнокомандующий, — встал Павел Иванович. — Во время парадов людям приходится подолгу стоять на месте. Ноги коченеют. Хорошо бы выдать всем газеты.

— Когда читают, не мерзнут, что ли? — усмехнулся Берия. — Воображаю, как они выстроились перед парадом и читают передовицу в «Правде».

— Газеты сохраняют тепло, знать надо, — сердито повернулся к нему Сталин. А к Павлу Ивановичу обратился почти ласково: — Хороший совет, товарищ первый заместитель главного интенданта. Сразу видно человека, воевавшего в зимних условиях. Я под Царицыном зимой девятнадцатого тоже газетами спасался. Причем только нашими. Почему, спросите вы? Да белогвардейские не грели!

На этой шутке совещание и закончилось. 

Глава одиннадцатая

Парад на краю пропасти

Интенданты вернулись в ГИУ и среди ночи занялись делами, связанными с предстоящим парадом. За окнами гудела сирена воздушной тревоги, но на нее не обращали внимания, ведь до парада оставалось всего девять дней. Спать Павел Иванович лег только под утро в своем кабинете. Как обычно в таких случаях, мгновенно провалился в сон и, как ему всегда в таких случаях казалось, тотчас же и проснулся, хотя пробыл в небытии пять часов. И снова побежал серый октябрьский день, полный бумаг, звонков, телеграмм, писем, рапортов, распоряжений, снова сквозь все его существо, как нить сквозь игольное ушко, пошли эшелоны, шинели, сапоги, валенки, ремни, шапки, ящики с консервами и концентратами, мешки с крупой и мукой, замороженные говяжьи и свиные туши, оковалки сала, мешки с картофелем и морковью... И многое-многое бесконечное разное.

В отличие от некоторых, Павел Иванович нисколько не сомневался в необходимости парада, и лишь иногда вспыхивало сомнение: немцы в Волоколамске, а это сто двадцать километров от Кремля, подошли к Туле, и оттуда их танковая армия готова устремиться на Москву с юга...

Но утешают донесения об ухудшении состояния гитлеровских войск: пленные все сплошь во вшах, чешутся, как макаки в зоопарке, летнее обмундирование истрепалось, а зимнее поступает крайне редко. В бой очень часто идут пьяные, иначе командиры не способны их поднять в атаку. А холодное время года еще только начинается. Оснащение наших воинов гораздо лучше, к зиме достаточное количество полушубков и новых ватных курток с такими же теплыми ватными штанами...

В начале восьмого часа вечера 29 октября он сидел в своем кабинете, напряженно работал.

И вдруг — ба-бах! — страшнейший грохот!

Павел Иванович подбежал к венецианскому окну и сквозь Андреевские кресты увидел над Кремлем огромное зарево.

— Да что ж это такое! Опять Журавлёв прошляпил!

Доселе Кремль трижды подвергся бомбардировкам. В первый раз ночью с 22 на 23 июля. Одна из фугасных бомб, весом 250 килограммов, начиненная аммоналом, пробила крышу и потолочное перекрытие Большого Кремлевского дворца, упала на пол в Георгиевском зале, но по какой-то причине не взорвалась, а развалилась на части, оставив на полу зловещую воронку.

— Чудо святого Георгия, — пошутил тогда Сталин, который в ту ночь находился на Ближней даче.

Всего в первую бомбежку немцы сбросили более семидесяти термитно-зажигательных бомб на Соборную площадь, в Большой сквер, на крышу Большого Кремлевского дворца и на чердак четырнадцатого корпуса, но все