Альпийские снега - Александр Юрьевич Сегень

Даниил Арсентьевич Журавлёв руководил противовоздушной обороной с самого начала войны и свое дело организовал блестяще. Немцам не удалось совершить ни одного массированного нападения, прорывались лишь единицы.

— Генерал-майор Журавлёв, как никто другой, держит небо над Москвой, — сказал Драчёв. — Насколько мне известно, из ста вражеских самолетов успех имеют лишь два-три.

— Это да, — согласился Давыдов. — Но сегодня-то что случилось? Такой прорыв! А тут еще парад... Ты так до сих пор и не куришь? — И он, взяв со стола пачку, закурил. На пачке мелькнуло название: «В атаку».

— И не намерен, — ответил Драчёв.

— Видал, какие новые папиросы стал «Дукат» выпускать?

— Обратил внимание. С парадом в Куйбышеве все в порядке, товарищ генерал-майор.

— Это я в курсе, товарищ генерал-майор. Ты молодец. Но теперь предстоят новые труднейшие задания. Тут в Москве решили парад провести.

— В Москве-е-е?! — чуть не проглотил язык Павел Иванович.

— Представь себе.

— Возможно ли? Да при таких бомбардировках!

— Вот и я говорю. Так нет же! Сегодня будет принято окончательное решение. Хрулёв и мы с тобой тоже приглашены. Но учти, это строжайше секретная информация. Кстати... — Он глянул на часы. — Нам уже через пару часов выезжать.

Когда через два часа ехали на Старую площадь, над Москвой гуляли в большом количестве лучи прожекторов, трещали зенитки, но грохота взрывов не доносилось. Видимо, к центру столицы гитлеровские самолеты больше не могли прорваться.

Секретное совещание проходило в главном зале заседаний. За длинным столом, покрытым зеленым бильярдным сукном, сидели члены Политбюро Молотов, Каганович, Андреев, Микоян и Жданов. Отсутствовали находящиеся в Куйбышеве Калинин и Ворошилов, а также Хрущёв, которому поручили представлять руководящий орган партии на параде в Воронеже. Там же за столом сидели первый секретарь Московского обкома партии Щербаков, командующий Западным фронтом генерал армии Жуков, командующий войсками Московского военного округа генерал-лейтенант Артемьев, его помощник генерал-лейтенант Громадин, командующий ВВС генерал-лейтенант авиации Жигарев и командующий ВВС Московской зоны ПВО полковник Сбытов. Хрулёв, Давыдов и Драчёв разместились на стульях вдоль стены, рядом с начальником первого отдела НКВД Власиком, генеральным комиссаром госбезопасности Берией и тем самым Журавлёвым, о котором недавно Давыдов говорил, что ему несдобровать. Вид у бедняги и впрямь не светился радостью.

Стул Верховного главнокомандующего стоял во главе стола, но, войдя, Сталин ни разу на него не присел, а все ходил хищной походкой по залу, попыхивая трубкой, и говорил голосом дедушки, чьи внуки очень постарались, чтобы испортить ему настроение:

— Мы собрались с вами обсудить грядущие мероприятия по случаю двадцать четвертой годовщины Великой Октябрьской революции. В прежние годы это был радостный повод. Ныне, увы, нам его омрачили. Как говорил один персонаж, по имени Антон Антонович, я пригласил вас,  чтобы сообщить пренеприятное известие...

Павел Иванович заметил, как он постарел за эти военные месяцы: под глазами мешки, лицо серое, морщины черные. Бросали бы вы курить, Иосиф Виссарионович! Но как такое скажешь ему?

Сталин направился к Журавлёву, и тот встал, вытянулся в струнку, ни жив ни мертв. Посмотрев на него, Верховный сказал:

— Высокий, красивый, выправка безукоризненная... Объясните, товарищ Журавлёв, что сегодня произошло?

— Готов ответить по всей строгости, — произнес Даниил Арсентьевич. — Да, сегодня подвластная мне структура дала сбой. В результате, по первым подсчетам, погибли тридцать пять жителей Москвы, более ста получили ранения различной степени тяжести. Повреждено несколько зданий. Обиднее всего, что пострадал Большой театр.

— Да, — сказал Сталин. — Это обидно. Когда в июле на Арбате немцы бомбой уничтожили театр Вахтангова, было нисколько не жаль эту архитектурную абракадабру в стиле конструктивизма. Мы построим новое здание, в хорошем стиле. Так что там с Большим театром?

— Бомба, по всей видимости, весом полтонны прошла между колоннами под фронтоном портика, пробила фасадную стену и, к счастью, взорвалась в вестибюле.

— К счастью? — зло удивился Сталин.

— Да, товарищ Верховный главнокомандующий, — кивнул Журавлёв. — Попади бомба в середину театра, от него бы ничего не осталось. Потому что на случай отступления в подвалах заложены три тонны взрывчатки.

— Тогда и впрямь к счастью. Надо эту взрывчатку убрать. Из Москвы мы драпать пока не собираемся. А то до меня тут дошел анекдот, будто за бегство из Москвы назначена медаль на драповой ленте. Так что же? Восстановлению подлежит?

— Подлежит, товарищ Верховный главнокомандующий. А за то, что произошло сегодня, я готов нести самое суровое наказание.

— Самое суровое? — вскинул брови Сталин и, развернувшись, пошел в сторону стола. — Наказывать будем после войны. А сейчас работать надо. Мы тут как раз на сегодня наметили товарища Журавлёва повысить в звании до генерал-лейтенанта и наградить орденом Красного Знамени. За его выдающиеся заслуги в деле сдерживания врага в небе над Москвой.

— Готов быть лишенным всех наград, — горестно, но с достоинством произнес Журавлёв. — И разжалованным в рядовые.

— Что ж, это было бы и впрямь суровое наказание, — усмехнулся Сталин. — Как вы считаете, товарищи?

Сидящие за столом закивали, а Берия хмыкнул:

— Не очень суровое. Если бы не заслуги Журавлёва...

— Вот именно, — повернулся в сторону Берии Верховный. — Если бы не его выдающиеся заслуги. Потому что, к примеру, Лондон пострадал от немецкой авиации в гораздо большей степени, чем наша столица. И именно поэтому разжаловать генерал-лейтенанта Журавлёва в рядовые и лишать его всех наград мы не будем.

— Генерал-майора, — поправил Жуков.

— Нет, с сегодняшнего дня он генерал-лейтенант, и это повышение в звании мы тоже отменять не будем.

Вот это поистине царская милость, хотелось сказать Драчёву, но он лишь молча радовался за Журавлёва.

Далее пошли доклады о том, как идет подготовка к Седьмому ноября. Особенно долго докладывал круглолицый и курносый Щербаков. Обычно толстых и мордастых руководителей в народе не жалуют, но москвичи любили этого миловидного добряка. Сталин и теперь не садился, а ходил вокруг длинного стола. Лишь однажды подошел к пепельнице, вытряхнул в нее сгоревший табак, снова наполнил курительную чашу табаком из своего кисета и раскурил трубку фирмы «Данхилл», с белой точкой поверх мундштука. Выслушав доклады, он выпустил большой клуб дыма и спросил, делая паузы между составными частями предложений:

— Мы всегда. В день праздника революции. Проводили военный парад. А что, если. И сейчас, в двадцать четвертую годовщину. Военный парад.

Все за столом стали в недоумении