Синдром пустоты - Эдуард Сероусов

Это был не совет, а приказ. И мы оба это понимали.

– Хорошо, – сдался я. – Я встречусь с ним.

– Отлично, – Рогов улыбнулся. – И еще кое-что. Следующие несколько дней просто отдохни, приди в себя. Денис прекрасно справляется с текущими задачами.

Это прозвучало как отстранение от работы. Я напрягся.

– Виктор Сергеевич, я могу работать. Нет необходимости…

– Я настаиваю, – повторил он, и в его голосе появились стальные нотки. – Считай это оплачиваемым отпуском. Используй время, чтобы… восстановиться.

Я понял, что спорить бесполезно. Рогов принял решение, и оно не подлежало обсуждению.

– Как скажете, – я встал, собираясь уходить. – Тогда я, пожалуй, пойду к доктору Левину.

– Да, конечно, – Рогов кивнул. – И, Кирилл… я ценю твою работу. Ты важная часть нашей команды. Но чтобы оставаться эффективным, ты должен быть в хорошей форме – и физически, и ментально.

Это снова прозвучало одновременно как комплимент и как угроза. Я кивнул и вышел из кабинета, чувствуя, как взгляд Рогова буравит мне спину.

Кабинет доктора Левина находился на том же этаже, что и офис Рогова, – небольшое помещение с приглушенным светом, удобными креслами и минималистичным дизайном. Сам доктор оказался высоким худощавым мужчиной лет шестидесяти с внимательными глазами за стильными очками в тонкой оправе.

– Кирилл Андреевич, – он протянул руку для пожатия. – Рад познакомиться. Я Михаил Левин.

Его рукопожатие было сухим и крепким. Я сел в предложенное кресло, чувствуя себя неуютно.

– Послушайте, доктор Левин, – начал я. – Давайте сразу проясним ситуацию. Я здесь только потому, что Рогов настаивал. Я не нуждаюсь в психотерапевтической помощи.

– Понимаю, – спокойно кивнул Левин. – Но раз уж мы здесь, может быть, просто поговорим? Без обязательств, без диагнозов. Просто разговор двух людей.

Я пожал плечами.

– Если вам угодно.

– Расскажите, как вы себя чувствуете сейчас, – предложил он.

– Нормально, – автоматически ответил я. – Немного устал.

– Три дня отсутствия на работе – это больше, чем «немного устал», – мягко заметил Левин. – Виктор Сергеевич беспокоился, что вы могли навредить себе.

– Рогов беспокоился только о том, что я могу навредить компании, – резко ответил я. – Не надо делать вид, будто его волнует мое благополучие.

Левин улыбнулся.

– Вы прямолинейны. Это хорошо. И да, вы правы – Виктор Сергеевич в первую очередь думает о компании. Но это не значит, что он не ценит вас как сотрудника.

– Как инструмент, – поправил я. – Я для него инструмент. Как и вы, кстати.

– Возможно, – не стал спорить Левин. – Но разве не все мы в каком-то смысле инструменты в чужих руках? Вопрос в том, осознаем ли мы это и принимаем ли такое положение вещей.

Я внимательно посмотрел на него.

– Вы не похожи на типичного корпоративного психолога, который пытается вернуть сотрудника в строй ради блага компании.

– Потому что я не такой, – он снял очки и протер их. – Я работаю с корпорациями, да. Но мой приоритет – люди, а не прибыль. Иногда лучшее, что я могу сделать для человека – помочь ему уйти из токсичной среды.

Это было неожиданно. Я почувствовал, что начинаю проникаться симпатией к доктору Левину.

– И Рогов об этом знает? – спросил я с улыбкой.

– Конечно, нет, – Левин тоже улыбнулся. – Он думает, что я «чиню» его менеджеров, делая их более эффективными. И иногда так и происходит. Но не всегда.

Он помолчал, а потом прямо спросил:

– Что случилось на самом деле, Кирилл? Почему вы исчезли на три дня?

Я колебался. Мог ли я доверять этому человеку? Или все, что я скажу, будет передано Рогову?

– Полная конфиденциальность, – словно прочитав мои мысли, сказал Левин. – Все, что вы скажете, останется между нами. Если только вы не планируете навредить себе или другим, разумеется.

Что-то в его глазах, в его манере говорить располагало к откровенности. И мне действительно нужно было с кем-то поговорить.

– Я сорвался, – наконец сказал я. – После всего, что произошло с Соколовым… я не мог справиться с мыслями. С чувством вины.

– Вины за что конкретно? – спросил Левин.

– За кампанию против него. За то, что мы разрушили его репутацию, превратили его в монстра в глазах общественности. За то, что, возможно, довели его до самоубийства. Или… – я запнулся.

– Или? – мягко подтолкнул Левин.

– Или стали соучастниками чего-то худшего, – тихо закончил я.

Левин внимательно смотрел на меня, не выказывая ни удивления, ни осуждения.

– Вы считаете, что смерть Соколова не была самоубийством?

Я глубоко вздохнул.

– Я не знаю. Но обстоятельства слишком удобные, слишком аккуратно всё сложилось. И я слышал разговоры… намеки на «радикальные меры».

Левин задумчиво кивнул.

– Понимаю ваши сомнения. Но давайте сфокусируемся на том, что мы знаем наверняка: вы руководили кампанией по дискредитации журналиста, который потом умер при подозрительных обстоятельствах. И теперь вы чувствуете вину.

– Да, – признал я. – Чудовищную вину.

– Почему? – прямо спросил он. – Почему именно сейчас? Ведь это не первая подобная кампания в вашей карьере, не так ли?

Я горько усмехнулся.

– Нет, далеко не первая. Я делал это десятки раз – разрушал репутации, манипулировал общественным мнением, превращал правду в ложь и наоборот. И никогда не задумывался об этических аспектах. Это была просто работа.

– Что изменилось в этот раз?

Я задумался. Что действительно было особенного в ситуации с Соколовым?

– Я встречался с ним лично, – наконец сказал я. – Разговаривал. И он… он напомнил мне меня самого. Каким я был когда-то, до того, как стал… этим, – я обвел рукой вокруг, имея в виду не только кабинет, но и весь корпоративный мир.

– Каким вы были? – заинтересовался Левин.

– Я начинал как журналист. Идеалист, верящий в силу слова, в возможность изменить мир к лучшему. Писал о социальной несправедливости, экологических проблемах, коррупции. А потом… потом понял, что на манипуляциях можно заработать гораздо больше. И переключился на PR.

– И теперь вы сожалеете об этом выборе?

– Да, – честно ответил я. – Особенно сейчас, когда понимаю, к чему он привел. К пустоте внутри. К отвращению к самому себе. К соучастию в… возможно, в убийстве человека.

Левин задумчиво постукивал ручкой по блокноту.

– Кирилл, то, что вы чувствуете – это нормально. Это называется моральная травма. Когда человек участвует в действиях, которые противоречат его глубинным ценностям, или становится свидетелем таких действий, возникает внутренний конфликт. И он может быть разрушительным.

– И что с этим делать? – спросил я.

– Это зависит от вас, – ответил Левин. – Есть два пути: либо заглушить голос совести – алкоголем, наркотиками, рационализацией, – либо прислушаться к нему и изменить свою жизнь.

– Изменить жизнь? – я горько усмехнулся. – Легко сказать. У меня