Любовь Советского Союза - Сергей Снежкин

– Раз, два… – сосчитал заскорузлым пальцем капитан-начальник патруля чемодан Клавдии и ее сумку, – три… Вы отъезжаете? – спросил он у Галины.

– Нет, – быстро ответила Галина, – тут игрушки моего сына, – она показала чемодан, который несла. – Вы разрешите…

– По два места на человека! В сторону! – прервал ее капитан. – Следующий!

– Я жена генерала Костомарова, заместителя начальника главного управления тылового… – начала объяснять женщина, следующая за Галиной.

– Два места! – прервал ее капитан. – В сторону! Следующий!

У чемоданной кучи Галина открыла чемодан Толика.

– Ну, выбирай! – улыбнулась она.

– Не хочу! – заплакал Толик. – Хочу на море!

– Толенька, сыночек! Ты уже большой, ты должен понимать, что надо ехать! Война ведь! Всем приказано из Москвы уехать… Чтоб не мешать военным сражаться за город!..

– Надо идти, – глухо сказала Клавдия.

Галина взяла из чемодана первую попавшуюся игрушку, сунула ее ребенку в руки. Толик отбросил игрушку в сторону и громко заплакал.

– Я приеду! Я скоро приеду к тебе! Очень скоро! Ты даже не успеешь соскучиться, как быстро я приеду! – уговаривала сына Галина.

Никто в очереди не обращал на них внимания. За два неполных месяца войны люди успели привыкнуть к чужому горю, к детским слезам, к женским истерикам.

– Я же взяла только самое необходимое! – плакала рядом генеральша Костомарова. – Теплые вещи, там же, говорят, холод адский! Что же делать, господи! – причитала она, перебирая вещи в трех открытых чемоданах. – У вас нет места? – обратилась она к Клавдии. – Вы не возьмете безрукавку? – она показала меховую расшитую безрукавку, – муж привез из Львова…

– Ну, все! – Клавдия оторвала рыдающего Толика от Галины, свободной рукой подхватила чемодан с сумкой и пошла ко входу в вокзал.

– Мама! – закричала Галина.

– Что еще? – недовольно повернулась Клавдия.

– Мама! – Галина кинулась к ней и даже не обняла, а схватила их, единственных родных и дорогих для нее в мире людей, и заплакала, освобождаясь от всех страхов, накопившихся в ее душе за военные месяцы, с тем, чтобы на их место пришли новые, которых будет так много, что к концу войны она перестанет удивляться вместимости человеческой души. – Прости меня! Прости за все! – просила она мать. – Прости!

И Клавдия не выдержала. Она изо всех сил пыталась не расплакаться, но слезы все равно потекли из ее глаз, смывая аккуратно наложенную тушь:

– Мне не за что прощать тебя. Ты всегда жила своим умом… – начала было сводить старые счеты Клавдия.

Но, почувствовав, что говорит не то, что нужно говорить здесь, посреди спрессованного человеческого горя, попросила:

– Приезжай! Только приезжай скорее! Как только разберешься с ним и с собой… приезжай! А за него… – она поцеловала уставшего плакать Толика, – не волнуйся!

Клавдия повернулась и пошла.

– Мама!..

Клавдия обернулась и вопросительно посмотрела на дочь. Но та и сама не могла объяснить этот вырвавшийся у нее крик…

– Ивану Николаевичу… привет передай, – сказала она.

– Спасибо, передам, – ответила Клавдия и скоро исчезла в плачущей черноте вокзального чрева.

Галина вернулась к чемодану с игрушками, закрыла его, села на крышку и закурила. У входа в вокзал раздался пронзительный женский вопль. Валерия Геннадьевна Костомарова ни за что не хотела расставаться со своими вещами и теперь пыталась силой прорваться внутрь. Осатаневший капитан вырвал из кобуры «наган» и несколько раз подряд выстрелил в воздух.

Галина откинула папиросу, взяла чемодан и пошла прочь от вокзала. Прошла мимо нескольких, сидевших на корточках, почти одинаковых по одежде и тусклости мужичков в низко надвинутых кепках, с жадной надеждой смотревших на чемоданную гору, вернулась обратно, поставила у подножья чемоданной горы свой чемодан и ушла теперь окончательно.

На Чистопрудном, около закрытого книжного магазина, ее нагнал старик с увесистым портфелем.

– Книжками не интересуетесь? – вполголоса спросил он.

– Чем? – не поняла Галина.

– Книжками, – повторил старик. – У вас лицо интеллигентное…

– А что за книги? – не понимая, что все-таки хочет от нее этот человек, спросила Галина.

– Нужные книжки, – так же вполголоса и оглядываясь, начал рассказывать продавец, – современные! Академик Тарле[84] «1812 год», «Воспоминания» Коленкура, адъютанта Наполеона, как раз про вступление двунадесяти языков в Москву. Ключевский, «Смутное время» – это про то, как поляки Москву взяли…

– Я требую, чтобы вы немедленно оставили меня в покое! – бросила на ходу Галина.

– Простите! – испугался старик. – Это мои книги, из моей библиотеки… я думал, интеллигентное лицо… что вас заинтересует… простите!

Дома Галина наудачу открыла купленную все-таки книгу и прочла начало абзаца:

– «…по приказу Наполеона сжигались все деревни, села, усадьбы, через которые проходили войска. Но, начиная с Можайска, и сжигать было почти нечего: так страшно были уже разорены…»

Она перевернула несколько страниц и снова прочла первое, что попалось на глаза:

– «…уже в начале войны для русского народа стало вполне ясно: в Россию пришел жестокий и хитрый враг…»

Галина швырнула книгу через всю комнату в угол.

– Академик! – бормотала она. – «Жестокий и хитрый враг»! А какой он еще бывает? На то он и враг, чтобы быть хитрым и жестоким!

По всему городу завыли сирены. Галина накинула на плечи приготовленную шубку, взяла сумку с провизией и вышла из квартиры.

Жильцы дома неспешно спускались в подвал, где было оборудовано бомбоубежище. К воздушным тревогам уже привыкли. Это в первые дни бомбежек все бежали сломя голову в подвалы, а потом долго боялись покидать их, иногда дожидаясь следующего налета.

В подвале жильцы сидели на стульях и креслах, заранее принесенных из квартир. Галина расположилась в своем кресле, под номером своей квартиры, написанном мелом на стене. Рядом стояли стулья для тетушек и маленький стульчик со столиком для сына. На столике остались цветные карандаши и коробка пластилина. Тут же, у стены, стояли тетушкины тюфяки.

Где-то недалеко тяжело бухнуло, и лампочки под потолком подвала начали раскачиваться на шнурах. Но в бомбоубежище по-прежнему играли в шахматы, ели, дремали, читали книги… Галя тоже включила карманный фонарик и стала рассматривать картинки принесенного с собой Тарле.

В подвал спустилась артистка Любовь Соколова – тоже в накинутой на плечи шубе. Постояла у входа, пока глаза привыкли к тусклому освещению. Осмотрелась, увидела Галину, подошла к ней.

– Галечка! Сто лет вас не видела! Как вы?

– Здравствуйте, Любовь Ивановна. – Женщины поцеловались. – Сына утром отправила с мамой.

– Куда? – села рядом Соколова.

– В Свердловск. А вы как? Как Григорий Платонович? – спросила в свою очередь Галина.

– Гриша поехал в кинокомитет. Мы в пятницу уезжаем в Алма-Ату. Его попросили быть худруком боевых киносборников, – рассказывала Любовь Ивановна. – Там создается объединенная тыловая киностудия. И вы знаете, кого назначили ее руководителем? – брезгливо поджала губы Соколова.

– Кого? – заинтересовалась Галина.

– Этого алкоголика… хама трамвайного – Ваньку! – негодуя, поведала Соколова. – А вы когда уезжаете и куда?

– Я остаюсь, – ответила Галина.

– Как! Вы что? – Соколова перешла на шепот. – В Москве нельзя оставаться! Ни в коем случае!

– Вы думаете, что Москву возьмут? – так же прошептала Галина и тут же поправилась: – Оставят…

– Этого я не знаю… – отмахнулась Соколова, – но знаю доподлинно, что существует приказ всех оставшихся в Москве актрис и актеров записывать в концертные бригады и отправлять на фронт для поднятия боевого духа в действующей армии.

Соколова ближе подвинулась к Галине. Оглянулась и тихо продолжила рассказ:

– Ансамбль Моисеева выехал… несколько артистов сразу погибли под артобстрелом, а трех танцовщиц изнасиловали! И вообще, каждая приехавшая на передовую актриса рассматривается как куртизанка[85]! Генералы и полковники напрямую предлагают невообразимые вещи! Более того, требуют и угрожают!

Взволнованная Любовь Ивановна закурила длинную английскую папиросу.

– Могу я попросить вас не курить? – обратился к ней пожилой мужчина, который коротал время тем, что втыкал в карту европейской части СССР красные и черные флажки, обозначая тем самым линию фронта.

– Почему мне не курить? – высокомерно спросила Соколова.

– Я не выношу табачного дыма, – сердито пояснил мужчина.

– А я не выношу плохо воспитанных стариков! – ответила Любовь Ивановна и отвернулась от подвального стратега.

Старик пошел к выходу, жаловаться дежурному по бомбоубежищу – неказистой тетке в черной шинели.

– Уезжайте немедленно! – продолжала Любовь Ивановна. – Ваш театр эвакуировался?

– Да, в Ташкент, – Галина тоже достала из сумочки папиросы.

– Ну вот! А то поехали с нами в Алма-Ату, – предложила Соколова. – Вас, дорогая моя, направят туда, куда вы захотите, – вы же