Разбирая огонь - Александр Уланов

В них прятаться актиниям и ракушкам, бликам и взглядам, на них хорошо опираться стенам домов, по ним хорошо идти вдаль воды. Туда и перешли лестницы, спускающиеся к лодкам. Там колокольни — маяки, там змеи цветут вдоль стен. И горизонта хватит на далёкие горы в дымке, на подходящие корабли. Балконы поддерживают не атланты, а черти с копытами, змееногие хтонические существа. У девушек крылья, под которыми они прячут руки.

— обгоняющему ночь утру вытягиваясь радостью не знающей дня

— моё время не обгоняет, все равно отстаёт, только смотрит на тебя спереди. Радость не только дня не знает, но и ночи, она удивлённая, удивляться — не знать

— сон кажется снова ближе к тебе, клетчатым разноголовием в углу у взгляда лицо

— сделаю сон из круглых столов, рисовых зёрен и синих рукавов рубашки

— сон, кажется, обживает время между и превратил его в ночь. Холод союзов и наречий другой стороной себя не зная копя слова дождём. Читать с подушкой пробелов между

— в пробелы падаешь, подушка держит и накрывает

— подкладывая тепло между веток приближения со строчками быстрее в сон

— сон решил встречать утра на восток — догнал твоё настоящее утро?

— догнал, но сон всё-таки ночное существо?

— да, днем быстро устаёт, но очень любит встречать чужое утро, просыпая своё после

— во сне бутоны ландышей — к твоему отсутствию?

— бутон ландыша к цветам. К отсутствию скорее отсутствие. Дни журавли, ночи — колодцы. Скоро не, не знаю

— ландыши не мешают трубам, у меня хватит места на твою длину

— деревья превращаются в мох и раскатывают себя по скалам раскатами смеха. Дождь топчется на месте

— сегодня ночью комната вместила семь человек, согнутых спиралью. Дом иногда любит быть гостеприимным, мой воздух сиреневый

— дома с двумя билетами на поезд. Теперь их три, и медузы. Солнце цепляется за уголок лица и его больше не отпускает. Левую скулу или кончик носа, и не отвернуть голову. Солнце всегда выбирает чуть-чуть. Невозможно читать письма, когда солнце. Оно образует тропическую пустоту где-то посередине, там тишина находит свою пустоту

— к твоей ночи, наступающей в точке сомнения дня с направлением мысли, в самой растущей точке; к необращённости, иногда разобщённости окон с их светом — ускользая поводырём римских стен; к местным наводнениям; к спешащему, чуть успокаивающемуся времени в соприкосновении с поверхностью, имеющей центр тяжести (замедлением за счет силы трения?)

— длинноногим птицам полёта по деревянной лестнице грусти чернокожей мельницы ёлки пакуются к празднику сквозь трубу воскресения локтем приближение

— длиной твоих пере(п)лётов оплетая белый камень обещанием витой романики. Днём разговором населяющим город ускользающий в неповиновении ножек стола

— булыжниками улыбающимися всходами выходного дня заражая наблюдающий свежевымытым паркетом воздух сквозь день собирающимся смехом вытягивая сон из итальянских зёрен стоя на электрическом свете

— голосами растущим(и) количеством книг держусь мостами. Зима черепичными плавниками в ветре оттаивающей воды

— такая ли радость — потеря субъекта? хотя кажется, что под ней часто имеют в виду отход человека от своего центрального положения, способность дать говорить предметам, другим людям, видеть не только свои интересы. Но тот, с кем происходит — остаётся

— отправляя вчера со сном, сегодня с тобой, отданным на испуг птицам завтраком

— пятами и кометами овощей к воздуху заполняя шорох поверхности

— скольжу Понжем, стираю водой, отправляю сон по снегу в дождь

— животом самолёта подо льдом работы

— хвостом фотографического фосфора кружа

— крупой письма меняя падежи откладываемой ночью

— обещают заморозки на почве. У тебя есть почва?

— конечно

— тогда побереги ее завтра

— к сахару снега лётом лета

— часть книг и вещей — итальянские карты, альбом по площадям, полотенце, мускат — на буфете справа. Твоего у меня такая куча, что за один раз не

— голова вытягиваясь в сон летним маревом находит точку соприкосновения с сомнением, цедит цепко теряющей последние листья шмелиной забывчивостью. Поиск пути вдоль до пяти с хвостиком

— утра! слизываю усталость. День прибавляется навстречу

— без интернета и почти без времени, с дорогой, входящей, с порогом не отступающим днем, направлением тебя

— капитель — фантазией романика, тонкостью готика, но не удивлюсь, если недавняя стилизация. Ты с крыльями и ветками, и не совсем человек

— капитель очень твоя тоже — спокойным взглядом на безумное изогнутое, обращённое и ещё не совсем показавшееся — Виолле ле Дюк

— Виолле — без него не бывает такой смеси

— докрашивай чемодан и приходи

— из чемодана идёт дождь и торчат облака. Некоторые кошки спят по ночам, некоторые нет — почему?

— ты тоже ночью иногда спишь, иногда разговариваешь

— голова засыпает и просыпается, она твёрдая, твёрже всего в человеке

— а что еще твёрдое?

— ноги, наверное. А грудь твоя не засыпает и не просыпается, всегда в полусне, полуяви

— персонажи Бланшо бережны. Не-приезд героя «При смерти» к умирающей Ж — не жестокосердие, а оберегание её свободы — может быть, с учетом явно высказанного её желания («Не приближайтесь!»). Сквозь стекло, кажется, жестокость невозможна. Скорее жёсткость — замкнутость в себе, непроницаемость (стекло не жестокое, жёсткое). Сложные балансы внимания к другому, нежелания/неспособности ему открыться, нежелания ему мешать

— поэзия не жестока — она внимательна — отчего ночь порой сгущается ещё больше — но видно некоторые модуляции тьмы. Интенсивность жизни, переживания позволяет хоть что-то увидеть

— за радостью разговора спины помнящей вес расходящийся на впереди

— животом гололедицы локтя гранатом гранита спина путаницы сбрасывает ядра как кожу снега с пересвистами городской ветки

— мосты пахнут усталым гранитом, приду

— не помню тебя

— как можно одновременно переживать о человеке и не помнить его?

— не помню, кто из них ты

— проведать комнату — если тебе удобно, беспокоюсь только за правый дальний угол

— углы и между в порядке, ноутбук совсем вылез, его за доску с летними снами

— спасибо хлопать углами! пришёл запах веток, здесь спина протирает сон о гречиху рук. Воздушные корни взгляда подступая в месте фрески именем, танцующей потерей прижаться на секунду, год надломившегося счёта

— углы без тебя тихие, но не сонные, смотрящие в небо. Моль водит хором, одну удалось перехватить, другая спряталась

— перехватывая моль поперек талии, кружась с ней в танце, с хлопаньем в ладони — что-то испанское

— гречневая каша у меня связана с тобой не только потому, что любишь, но и цветом, и железом

— птицы её обычно не любят, но гречневая все равно немного птичья. Морскими усами, показанными дважды в неделю, влагой сквозь кожу

— гречка для острых гранёных птиц, таких мало. С немецкой гречкой хорошо: buchweizen, книжная пшеница! конечно, буковая