Разбирая огонь - Александр Уланов

— осторожнее

— завтра 15.55 держусь не бойся за

— пожалуйста держись жёсткостью прибрежного дерева (не) отпуская с тобой

— просто много хлопот и беспорядка, много чужого

— почта отвыкла и не узнаёт адреса. Город меняет цепкую известь краев на выцветание перьев — сейчас движения. Ношу щепку взгляда, знающего близкую потерю и её близость

— нер(о)вность разговора воротом — вороном часы огромным циферблатом

— оглохшим небом определенно дома

— гречкой задними статьями возвращаюсь к не с тобой

— водой следа ноги в промежутках голоса не спать рядом провожая

— пыль убегает освобождая место колебанию прозрачных ягод спать говоря

— в длину света по пыли в луче к тебе

— день мыслью о лете пылью забывая смех в шуме города ночными ливнями саксофон

— сон между страниц в мебельных деревьях. Не переставая и не

— с(п)летаешь? жду, слетишь — скажешь?

— поездом к поезду, воздухом к ветру

— разлёживая тепло и простор квартиры, не веря в холод

— снежную пыль от взгляда вечером измоченных яблок (двадцать один день на скрутку осени) с твоей скоростью не торопя торопясь

— тебе ирис одиночества и ящерица сна

— вокруг меня два

— ирис острый, отгородит?

— Бланшо не пригоден для подтверждающего/дополняющего цитирования. Он вносит беспорядок, его аргументация построена иначе, то, что высказано, либо уже является опровержением, либо само будет частично опровергнуто. Всё частично и изменчиво

— падать в свежий снег, чтобы плыть в нем

— печалью медленно обходя(сь)

— оставляя ночи приглашение в ночь, сухостью губ

— воды ночные намерения не успевают наполнить виноград предплечья гроздь и грусть

— вокруг косточек слов переводя в губы тепла

— фрески церкви в Альби — наиболее правдоподобное — неизвестные фламандские мастера в 1475–1480. Босху было, у кого учиться. Босх родился около 1453–1460, по возрасту мог участвовать в этих росписях; но известно, что он далеко из дому не ездил. Перед ним Ян ван Эйк, Мемлинг, Дирк Боутс, Робер Кампен — совсем другие, ближе к Возрождению. А живопись готики — чаще всего примитив, стилистически довольно радостный. Тоже не то

— полный рот холода небо

— последним слогом ударения Гауди квадратом египетского сна

— мурановым плетением плавника к спине, укрываясь обесточенными «о»

— ежи шевелятся в коленках небо Чюрлениса в весне

— небу дельфинов и глаз, коленям песка и полыни. Подземельями ветра

— ветер в пещерах и трубах, льды ближе или растут быстрее ищу

— собираю тебе окна, уши, крылья

— жар внутри себя июль медлит в августе крылья сушат полнолуние

— камнем обходя город засыпанной воды заходя к морю

— каменная вода смотрит на дно жалит быстрее снега рыб прилетая

— каплями камня мельницами египтян летняя речь готовит к паутинам орлов

— вода засыпая внутри камня а где их нет ловить ускользание

— трамвайной травой издалека страной

— предпочтением угла птицей и длением дороги. Приснилась история Аристофана: заселённое птицами небо, и нет земли. У одной птицы умер отец, и она не знала, как его похоронить, носила с собой несколько дней, а потом положила в свою голову, и проросла память

— птица очень сухое существо. И ты, когда птица. Жару, чтобы быть точным, нужна сухость. Стрижи спят в воздухе — может быть, и хоронят там же?

— кажется, что став чем-то, умирать легче. Как возвращение. Нейтральному труднее соскользнуть в смерть, потому что отчасти оно уже там, оно блуждает и путается

— потенциальное разворачивается, оставаясь при этом потенциальным. Хочет развернуться так, чтобы выйти из потенциальности, имея с одной стороны жизнь и реал(изован)ность, с другой смерть. С третьей, возможно, другого, которого я до конца не знаю (сохраняет потенциальность по отношению ко мне), и который, даже если существует в собственной альтернативе жизнь-смерть, предлагает мне (возможному во мне) иной выход

— наращивая себя, а не теряя в реализации. Когда дорога, выбранная из пяти, открывает десять новых?

— и никаких гарантий, поэтому и усталость

— даже зубы устали, отламываются. Работой застраиваемой ночи. Обменяв сон на кашель

— уставший ждать сон ходит вокруг и отражает только часть плеча в окне. Кашель — поспешность выдоха. Прячься от работы, пожалуйста

— усталость глаз хуже усталости зубов, держись. Снег — попытка воды стать сухой? Вода — жизнь, а сухость — оглядка на? тогда снег — попытка воды оглянуться на себя? а небо всегда смотрит. Неподвижность птиц заряжена взмахом — или хотя бы прыжком. Может быть, раскалывает на до и после? невозможна птица, плавная, как кошка

— губы не болят? пью забытую воду

— губы уснули в воде, там не болят. Ночь в косточке апельсина

— в косточке берег ночи в запятой. Сон изгибается, поддержу ближе лучше будь больше легче

— с тобой ночь когда завтра — завтра когда ночь с тобой

— с тобой ночь когда откроешь закрывая ладонью глаза

— ночь внутренней ночи, кажется, что не сплю вообще, дыхание, встречаю рассвет и птиц, не слышу звонка, на грани, выдают глаза, не надо внутренней ночи

— хватит что не сплю из-за тебя и за тебя внутренняя ночь всегда есть не всегда открывается

— с ветром и шорохом крыльев, в сундуке и в нерешительности, к утру и к расстоянию

— расстояние не обязательно даль. Скорость улитки. Навстречу утру

— ночами скал спины сворачиваясь на кончике утра взглядом догоняя руки друг друга левой продолжая римскую улицу в Марселе

— бессонному морю от замерзшей земли, Массилией чувствуя. Холм для праздника, радуясь длине дыхания твоих букв, черепахами сна

— в сон лиственным чихом непропечённого Монмартра

— внутренним морем разворачивая юг некрашеной глиной участвовать в сне

— отпуская стаи дорог в сон, ногами к реке, голосом к голове

— нету лекции, я у Сорбонны, ты как?

— в том же зелёном через пятнадцать минут

Город выпрямили, сделали удобным — и он отступил в кафе, музеи, библиотеки, разбился на тысячи кусочков, которые хорошо искать и встречать. Даже станции метро распускают бутоны, желая дать имя стилю, но он тоже остался внутри домов непрямоугольностью столов, волнами потолков и подставок, прозрачностью павлинов, показываясь на улицы только мечтательно-завлекательными улыбками с витрин и афиш. Стены стали маршалами, но продолжают окружать город. Всё, что за ними, он не считает своим, установив границы. Прячет в комнатах комоды в цветах и овальные зеркала, воздух. Прячет в подъездах лифты, предлагающие обниматься — иначе вдвоём не поместиться. Отступает в световые колодцы. Разбивая окна на мелкую сетку отдельных стёкол. Сочетая архитектуру ар деко и классицистический рельеф с богом, едущим в микроскопической коляске, где он еле помещается. Но внутренний угол двора может захотеть стать окном.

На фасадах оружие, плоды изобилия, а колонн больше, чем в Риме и Афинах, вместе взятых.