Вальс оставь для меня. Собрание сочинений - Зельда Фицджеральд

– Ну, так я полагаю.

– Полный бред!

Через три дня салон вновь распахнул свои двери. Бонни требовала, чтобы ей дали посмотреть кино.

– А не рано ей? Боюсь, там сплошная эротика, – засомневалась Алабама.

– Совсем не рано, – ответила леди Сильвия. – Будь у меня дочь, я бы сама отправляла ее на такие зрелища, чтобы она с малолетства усвоила хоть что-нибудь полезное. В конце-то концов, расплачиваются всегда родители.

– Прямо не знаю, как поступить.

– Я тоже, дорогая. Но сексуальная притягательность – это особая статья.

– Бонни, что ты выберешь: сексапильность или пойти на палубу – гулять под солнышком?

Бонни было всего два года, но родители поклонялись ей, как жрице тайной мудрости, и благоговели, как перед двухсотлетней. Поскольку семейство Найтов за долгие месяцы грудного вскармливания истощило младенческие интересы, малышка приобрела статус полноправного члена семьи.

– Бонни пойдет гулять потом, – не раздумывая, ответила она.

В воздухе уже не чувствовалось ничего американского. У неба поубавилось энергичности. Шторм еще больше раздул европейскую пышность.

Топ-топ-топ-топ, стучали их подошвы по резонирующей палубе. Алабама и Бонни остановились у борта.

– Наверное, в темноте очень красиво смотрится встречный пароход, – сказала Алабама.

– Видишь ковшик? – ткнула пальчиком Бонни.

– Я вижу повенчанные навсегда Время и Пространство, как на неподвижной картине. Когда-то я видела их под маленьким стеклянным куполом планетария, какими они были много-много лет назад.

– Они теперь другие?

– Да нет, просто людям они виделись по-другому. Оказалось, люди представляли их иначе – не такими, как на самом деле.

На борту парохода воздух был солоноватым, таким прекрасным.

«Прекрасен он потому, что его много, – думала Алабама. – Что может быть прекрасней безграничности?»

Падающая звезда, подобно стреле из эктоплазмы, пронеслась сквозь космогоническую гипотезу, как шалунья-колибри. От Венеры к Марсу и далее к Нептуну она прокладывала путь забрезжившему пониманию, освещая далекие горизонты над бледными полями сражений реальности.

– Красиво, – сказала Бонни.

– Такую же красоту увидят твои дети, внуки и правнуки в куполе планетария.

– Дети в кукольном планетарии, – глубокомысленно уточнила Бонни.

– Нет, солнышко, звезды! Но возможно, куклы и звезды окажутся в одном куполе – вечно хранится только видимость.

Топ-топ! Топ-топ! – кружили они по палубе. Там вкусно пахло ночным воздухом.

– Тебе пора спать, малышка.

– Утром не будет звезд.

– Будет много чего другого.

Дэвид и Алабама поднялись на бак. В лунном свете у них фосфоресцировали лица. Усевшись на бухту каната, они оглянулись на ажурный силуэт судна.

– У тебя на картине пароход изображен неправильно; трубы похожи на дам, исполняющих очень куртуазный менуэт, – отметила Алабама.

– Все может быть. Лунный свет меняет облик предметов. Я его не люблю.

– Почему?

– Он портит темноту.

– Надо же, какое святотатство!

Алабама встала. Она запрокинула голову и приподнялась на цыпочки.

– Дэвид, ради тебя я взлечу, если только ты меня полюбишь!

– Давай, лети!

– Не умею, но ты все равно меня полюби.

– Бедное бескрылое дитя!

– Неужели так трудно меня любить?

– А ты думаешь, это легко, моя иллюзорная собственность?

– Мне очень хотелось получить какое-никакое вознаграждение – за мою душу.

– Взыщи с Луны – нужный адрес найдешь в справочниках Бруклина и Квинса.

– Дэвид! Я тебя люблю, даже когда ты привлекателен.

– То есть крайне редко.

– Нет, часто и совершенно объективно.

Алабама лежала в его объятиях, ощущая, насколько он старше. Она не шевелилась. Где-то глубоко внизу судовой двигатель старательно выводил колыбельную.

– Давно у нас не было такого путешествия.

– Сто лет. А давай устраивать такое каждую ночь.

– Я для тебя сочинила стихотворение.

– Ну-ка, ну-ка.

– Вот:

То одно мне не так, то другое, не скрою.

Почему не в ладах мое первое «я» и второе?

А случается ль умное, внятное «я»?

Чья-то воля должна быть на это, но чья?

Дэвид рассмеялся.

– Я должен дать ответы?

– Нет.

– Мы достигли возраста осмотрительности, когда даже самые сокровенные наши реакции должны проходить испытание разумом.

– Это слишком утомительно.

– Бернард Шоу говорит, что любой человек старше сорока лет – негодяй.[33]

– А если мы к тому времени не обретем этого вожделенного статуса?

– Значит, у нас замедленное развитие.

– Не будем портить такой вечер.

– Пойдем в каюту?

– Давай еще тут побудем: глядишь – и магия вернется.

– Непременно вернется. Только в другой раз.

Спускаясь на свою палубу, они прошли мимо леди Сильвии, которая в упоении целовалась с какой-то тенью за спасательной шлюпкой.

– Это ее муж? Значит, он сказал правду – насчет того, что они до сих пор друг от друга без ума.

– Это матрос… иногда мне хочется побывать в марсельском дансинге, – рассеянно проговорила Алабама.

– Зачем?

– Не знаю… например, заказать ромштекс.

– Я бы пришел в ярость.

– Ты бы целовался с леди Сильвией за спасательной шлюпкой.

– Никогда.

В салоне оркестр заиграл «Цветочный дуэт» из оперы «Мадам Баттерфляй».

– Дэвид войдет, улыбнется.

Счастье наше вновь вернется[34], —

промурлыкала Алабама.

– Вы служите в театре? – спросил англичанин.

– Нет.

– Но вы поете.

– Это от радости: я, как оказалось – вполне самодостаточная личность.

– Ах, вот как, вам присущ нарциссизм!

– В значительной степени. Мне очень нравится моя походка, манера речи и почти все остальное. Хотите, я покажу, как мило у меня это получается?

– Да, прошу вас.

– Тогда пригласите меня выпить.

– Пройдемте к барной стойке.

Покачиваясь, Алабама изобразила походку, которой когда-то восхищалась.

– Учтите: я могу быть собой, только когда становлюсь кем-то другим, кого я наделяю замечательными качествами, которые существуют лишь в моем воображении.

– Я не возражаю, – сказал англичанин, который вдруг заподозрил, что его соблазняют, ведь для многих мужчин – моложе тридцати пяти – все непонятное имеет сексуальный оттенок.

– И еще предупреждаю вас, что в душе я придерживаюсь моногамии, хотя теоретически вроде бы и нет, – проговорила Алабама, заметив несколько изменившееся поведение англичанина.

– То есть?

– Дело в том, что теоретически единственное чувство, которое невозможно повторить, это ощущение новизны.

– Вы шутите?

– Естественно. Ни одна из моих теорий не подтверждается.

– Вы – как увлекательная книга.

– Я и есть книга. Вымысел от начала до конца.

– Кто же вас придумал?

– Кассир Первого Национального банка, чтобы покрыть кое-какие арифметические ошибки в расчетах. Понимаете, его бы выгнали, не достань он деньги любым доступным ему способом, – на ходу сочиняла Алабама.

– Бедняга.

– Если бы не он, мне бы пришлось навек остаться самою собой. Но в таком случае у меня не открылись бы все эти таланты, чтобы вас порадовать.

– В любом случае вы бы меня порадовали.

– Почему вы так думаете?

– В душе вы цельная личность, – серьезно ответил он.