Разбирая огонь - Александр Уланов

— статья нормальная, чуть поправь, скоро отправь

— а то я свой мотив урезаю до двух страниц, и другого нет, ты меня второй день уже у(с)коряешь

— отвечаю белому тополю окнами. Можно ли спрятаться у тебя от яда? ускорить тебя ещё более почти невозможно — может быть, убираю препятствия?

— хорошо чувствовать твоё ускорение, так догоняющее, глядящее спереди на меня

— складываю парижское одеяло и единорога. Кора обветренная, ветер застревает в её бороздах, может не дойти

— ветер в три раза сильнее, чем по области, и стены домов чуть толще на крепко загоревшую сторону песчаных волнорезов — для ветра может быть, поэтому подвижнее и легче звуки, просыпаемые ночью

— дни в неуловимой полуночи, в продолжающем всегда ином времени, в существовании вне меня

— твой камень ест свет и прыгает по воде. Я тебе тоже иное время и существование вне тебя

— жидкое сложено с твёрдым Брейгель со временем если к тебе когда?

— угол молчанья с дробью неба пьёт в горении / говорит(ь) по тому кто

— серьёзность не скроешь — не скроишь

— серьёзность точкой отталкивания для самого лёгкого и несерьёзности волос

— серьёзность — земля-камень, мёртвое, на которых и от которых живое

— земля кажется мёртвой, а сама не, серьёзность тоже перемешана?

— мёртвое — скорее более медленное и иначе подвижное?

— где грань между мёртвым и живым? радикальная перемена движения? тогда в смерти движение вызревает слишком долго, я так пишу

— видимо, да, сильное изменение скорости. Вроде перехода между льдом и водой. Но кажется, что ты не так пишешь. Скорее как эволюция живого — появились кистепёрые рыбы, потом динозавры, потом млекопитающие, они все живые, но разные, причём процесс конца не имеет, то есть может быть оборван только извне вселенской катастрофой или требованием скорее публиковать

— яблони просыпались, а я собравшись сплю. Плов из морского языка. Позвать на/принести?

— язык моря, выступ моря в сушу, выражения боцмана. А мой язык — морской? Подождёт ли до завтра?

— в холодильнике не съем. Но концерт не забудет поесть и сегодня?

— в непредвиденной ясности и времени, когда ступни сомневаются между, радуюсь

— ясность открывает, радуя и сомневая возможностью/выбором

— здесь разматывает свиток горечи в колокол прохлады жасмин

— волосы вцепились в расческу египетским бессмертием, (в)вернуться за сумкой — свалять снадобье от кори редиса

— запах краски пересиливает костер — ввер(г)нуться в воздух. Волосы бессмертные — у мумий сохраняются. Выспишься ли к девяти после девушек? Спи чёрным и белым с ласточками

— понедельник среда пробовать берег грозами стрел после скажу

— как скажешь в возможности перемены гаража погоды

— фотоаппарат плёночный, если там плёнка

— в воздухе стул цвета вечернего неба

— бесконечной ромашкой к звёздам со спины

— водолазный костюм подойдёт для народного бунта за спящий порог сна в аквариуме Кальдерона. А фото хорошие — себя не узнаю

— для погружения в сон костюмы, похожие на их отсутствие

— в словаре маленькие муравьи, перевёрнутую кружку сушит моль изнутри

— проводив, нахожу ещё крыло киту, не получилось донести. Тополь хочет прорасти с другой стороны двери

— режу пальцы и губы об о(б/т)ступающее присутствие тебя

— отсутствием бе(ре)гу в ночь относя сон

— обещая день обратной стороной ночи окружая

— веткой бросая свою ночь держу

Подступы паутиной в проёме моста над драконьей речкой к деревне с волчьим именем. Над деревней — куда вход под животом слона, ушедшего на север от Ганнибала. Решившего беречь вытянутые вдоль складок своих одежд фигуры и четвероногих птиц, склонившихся над ними. Растёт вначале в высоту тяжестью башни, держащей купол над перекрестьем, туда дверь с ключом, не покидающим замка. После неф медленно рос в длину, с квадратных колонн, настаивающих на остроте граней, отделённых от арок чуть заметными карнизами. Глубина капителей начинается нишами-отверстиями, тонкими усиками ростков. Потом всё дальше отходят в воздух листья папоротника и лепестки. Колонны приобретают плавность рек и делятся на потоки, держатся за основания четырьмя углами круга, которые превращаются в змеиные головы. Стенам не нужно ничего, кроме белизны и потёртости старой ракушки. Олени, всадники и деревья стёрлись на них до прозрачности. Не оставлена — в алтаре стёкла и свет, рядом в углу жонглер, встав на голову, дарит то, что может подарить.

Дальше через поля, распростёршись на одном, нечаянной магией повышая его урожай. Обнаруживая над пологостью холма колокольни и башни, затем ленту стен. Не грановитыми воротами — потайной узостью входа, выходом через башню в ров. К неожиданно просторным и пустым улицам. К серым рыбам домов, прячущим окна в хаосе каменной чешуи, поднявшим на второй этаж деревянные рамы, что потом ушли в Германию, и двери, которые остались. Строгость — только в линиях окон. Если наклониться к проёму у земли — получится подсмотреть за спящей в глубоком подвале в тонкости арок и колонн церковью. Ей солнце спила древней балки, факелы и молчание. Белому, фиолетовому, зелёному — не разбудить, блекнуть вместе с черепицей во внутреннем тумане. Капители стали сиденьями у стены. За спиной совсем рядом Ла-Манш.

Цезарь, проезжая тут, потерял имя, оно через тысячу лет приклеилось к каменной ракете с четырьмя ускорителями по бокам. Ракета уже на круглой стартовой площадке, но дракон безуспешно приглашает её в небо. Хотя некоторые участки кладки соседних домов и правда могли прилететь из римских Кастра Регины или Тревирума. Но ракета столь тяжела, что стоящий рядом святой Кириас не удержал огромных окон зубчиками рам — и на всякий случай замуровал и двери боковых порталов, сначала частично, а подумав, полностью, сберегая внутри розоватую пыль заходящего солнца, лица котов с высунутыми языками, зубастых задумчивых чудищ, будущих китайцев, ящериц в листьях. И его колонны стекли на углы складками ткани.

А город стекает вниз, к людям, к фальшивой реке, раскрывающей желтые ирисы в берегах домов, и чёрт на углу запутался в своих руках и ногах. Беспокойный святой Айуль долго устраивался, построил две церкви, снёс, оставив только столбы, поддерживавшие купол, склеил готику и романику, прорубил в древней стене окна, которые подошли бы вокзалу или крытому рынку, потерял крышу и нацепил высокий колпак, притворяясь огромным с одной стороны и совсем маленьким с другой, собирая ярмарку и вино, солнце и путаницу. От него выйти к Средиземному морю. Крылатые усатые кентавры дышат с него огнём. Ласточки выбрали его для жилья.

— американцы Школы языка местами слишком экономически настроены. Может быть, раньше литература не замечала языка, потом сосредоточилась на языке, на его предметности — но потом приходит время смотреть сквозь этот предмет, понимая, что он