Разбирая огонь - Александр Уланов

что ускользает от основы, иным образом её создавая) для образа? Образ развивает, проживает, забывает мгновение, но, в первую очередь, создаёт его (другое, но то же самое, — сказал бы Бланшо). Превращаясь в образ, мгновение сопровождает личное (но напрямую недоступное) в безличном (открытом, разделяющим личное; там, где появляется другой, не может быть данного однозначным образом личного)

— образ — след мгновения, создающий другие мгновения — не одно, а веер — у всех прочитавших? их различное личное. И другой не один, и сам для себя тоже другой

— образ кажется связанным с внешним присутствием, чаще всего служит для того, чтобы быть высказанным/переданным. Мысль — не обязательно. Образ собирает мысль вокруг того, что ускользает от мысли?

— попробуем об опоре на внешнее, им может быть предмет, но и другая мысль тоже. Но после это внешнее становится опять внутренним. Но мысль движется логически последовательно, образ дан целиком одномоментно. Мысли легче опираться на другую мысль, образу легче быть противоречивым и многосторонним

— до кино было устало грустно, пронзительно вязко, сейчас холод, наверное, музыка

— сна птичьих цветов. Белых каменных игл для угольков ночи. Сегодня Реджио и занавески?

— усталость замочной лентой скважиной, учебники после, пока Бланшо

— не простудился ли Бланшо? вечер?

— часы пошли с утра, сейчас половина одиннадцатого, завтра пока не знаю, напишу. Солнце ветряной капели

— солнце спелого шиповника. Чтобы проснуться завтра, надо уснуть сегодня, я о сегодня

— не сегодня-завтра

— буду спать и играть в шахматы

— я чёрными

— хорошо, но сначала доиграю прошлой ночью чёрными. На часах день?

— не видно пока

— солнце ковром. Сегодня-сегодня не завтра?

— солнце снопом и щелочью. Сегодня после десяти

— люди чаще всего думают, что хорошо только близко, изо всех сил стремятся к близости, выпрашивают её — и теряют. А тебе и мне хорошо близко и хорошо далеко

— один твой глаз зовет целовать дальше, другой говорит, что пора уходить — есть и другие дела

— момент встречи — возмущение времени (его абсолютности?) против его длительности — порождает одновременно движение остановки, (невозможного) возврата и повторения, разделения, смен интенсивности. Вторжение точки (вторжение почти что отсутствия пространства; оно тоже заимствует у времени своё отсутствие — окончание) во время и в то же время. Образ соседствует с мгновением как раскалыванием времени, возможно, как след раскалывания, порождает другие связи и раскалывания

— точка тоже интенсивность пространства

— но и сведение к минимуму, на пороге исчезновения — интенсивность малого. «Пустая точка», которая так и остается пустой

— точка на белом листе собирает весь цвет с него

— и пустота, и точка у Бланшо часто связаны с движением, силовые линии взаимодействия с пространством: пустота — то, что лишает движение направления, точка притягивает и концентрирует. Пустота точки — снятие излишней концентрации интенсивности (интенсивность рассеянного?), длящееся разделение, незаинтересованность притяжения

— может быть, пустота заводится в точке, когда её начинает разрывать концентрация? но это внутренняя пустота, надо различать внутреннюю и внешнюю. Внешняя даёт возможность движения — в переполненном мире не двинуться. Но и внутренняя тоже — цельное-непустое летит по прямой по направлению к цели, это не движение, не его свобода, а реализация уже заложенного. Пустота точки — от предела полноты, но отказ сознательный, не просто взрыв, нужно ещё больше сил, чтобы эту пустоту поддерживать

— «почему вы пришли?» — «я забыла» из «Ожидания забвения» — хороший ответ в мире «не-совсем-причин» и «свободы-не-доходящей-до-крайности»

— начатые мешки с конфетами от мышей, дрель, дверь с галстуком. Твоя пыль прячется во взгляде на пробуждение, здесь стабильно чихаю

— головокружением тебе отдыха от отдыха

— горящей кожей, догоняющими мыслями о

— то ли вдогонку, то ли навстречу. Воздушная яма? Вираж? летим, непонятно, вниз или вверх, сердце где-то в плече или ниже последнего ребра. На губах твои губы и сушёная клубника (как они, одновременно упругая, сладкая, сухая, в царапающих крапинках), на диване плед изогнулся тобой, голова кружится от всего — тебя, недосна, усталости. Восьмое сентября, 66.50.72

— песку, где мы были, никогда не отключат воду (во всяком случае, в человеческом, не в геологическом времени). Яблони светились по дороге

— предметы часто уже вне человеческого времени и ещё не совсем в геологическом, а их торопятся выбросить. Все предметы относительно человека во времени — немного часы. И насколько открыты для смерти, когда движущимся в геологическом кажется неведомой смерть

— предмет вне человеческого времени кажется не потерянным, а освобождённым. Не сводящимся к выполнению работы, а живущим своей жизнью. Отсюда интерес к развалинам и свалкам. Человек выбрасывающий отпускает предметы. В природу, в не человеком сделанное и не имеющее внешней цели (как хорошо думать, что трава просто так, а не сделана богом для коровы, которая для человека). Все предметы — часы, потому что время узнаётся по изменениям. Но они и друг другу часы. Треснувшая рукоятка при целом металлическом наконечнике

— различие моей и чужой смерти. Своя — домашняя, привычная, вроде выключения долго работавшего износившегося компьютера. Чужая — страшная. За близкого человека беспокоишься. Из-за этого и к своей смерти осторожнее, знаю, что нескольким людям от неё будет хуже, а не хотелось бы, чтобы им было хуже

— аналогом состояний Бланшо кажется напряжённое внимание, умноженное на безнадёжность. Смерть: внимание и на то, что — она, и на то, что происходит с умирающим, что тут можно сделать? И двойная безнадёжность — ничего не пойму и ничего не смогу

— «сухое испаренье света» (Драгомощенко) и открытое ожидание неизвестности как истоки следующих вовне фигурных «очертаний»

— поворотами дождя продолжается форма поиска

— пока караулю трубу, конец неясен

— труба кончается бегущими каплями, есть ли у тебя бумажный Пиранези?

— есть, труба слишком толстая для капель

— с курсовыми тебе курс к сну

— со стороны от черенка до кончика по канавке щёк прикосновения ночующего в ветре листа

— буду спать, лето твоего ключа утром

— ответ обгоняет вопрос теплом языка ящерицы

— совсем без сыра, последний был неплох. Только если лежит ответом на вопрос, специально не

— вечер — крапива. На спину запрыгнул сон — бёдра и плечи

— в ванне жёлтая пробка-сетка, чтобы мусор не утекал. Вхожу и вижу, что на этой пробке ещё затычка сверху, почти по её диаметру. Думаю, зачем затыкать сетку? смотрю, а затычка на меня тоже смотрит. Это мышь шариком. Далее как обычно — мышь переходит в ведро и выпускается

— карандашница нашлась в рюкзаке, теперь флешки нет — дома?

— смотри в рюкзаке. Хор ложек

— не хватает печати на анкете на загранпаспорт, снова застряло. Попрошу тебя снова о. В Москву просят