Разбирая огонь - Александр Уланов

— хорошо бы психоаналитикам рассеяться с твоей помощью так, чтобы и не собраться. Психоанализ хочется назвать психосинтезом — сбор моделей из фабрично выпускаемых деталей

— снегом после грозы по пене пещер стараясь не провалиться в ожидание

— сестры Эдды пекут яблочный пирог. Выпускаю летние ботинки

— втрое бегаем по городу, моста слож(ен)ность доверяя внутреннему сцеплений вод губ

— готовя голову за ветреницей

— по коре диссертаций хлопаю балконом доделывая догоняя

— перечным сводом ночи кружа за кончики ожидания за спиной улицей фиговых деревьев ведёт сон

— от оливки весны к маслине ночи копя спину для книг

— движение, которое не позволяет выделить какое-либо из них

— не выделяет как остановку, но одновременно даёт и возможность заметить?

— недоговоренность в момент появления, а договоренному так и ходить, если не обломается о другое слово или что-то ещё

— интересна манера Бланшо утверждать. Утверждение начинается с собственного опровержения/иной точки зрения, реже — вопроса. Блуждания вокруг. Например, Бланшо сначала говорит, что мельчайшие детали, описания лиц, предметов совершенно не важны в повествовании, но! дальше он говорит, что есть другая сторона, которая стоит за этим. В итоге выводит некое равновесие, результат взаимного вычитания, и сразу дальше, о Кафке: Бланшо говорит, что только детали, предметы (в пример приводятся лица, совсем недавно свидетельствовавшие об обратном) являются важными в повествовании, но! и здесь снова опровержение, другая точка зрения. В итоге этой пляски точек зрения все снова сводится к нолю, к смерти в пробуждении, к единственной возможности выражения в исчезновении

— но смерть — это другое, это когда нет — утверждения, опровержения, опровержения опровержения. А когда всё это есть — жизнь в напряжении, делающем её интересной. Кажется, напряжение — одно из ключевых слов при разговоре о Бланшо, хотя сам он им почти не пользуется?

— теплые листья чая цветом мёда вдоль лопаток

— ночь снегу, горло грозе, без листьев цвет — горсти расплетая в утро до кончиков ожидания

— двери юга медленно приоткрываются — бабочка уже пролетит, змея ещё не проползет. Одеяло оборачивается к Парижу

— в тёплом воздухе сухие шершавые впадины для разговора о заложенных укусах книг разворота взгляда в высоту трёх прохладные корневища стрижиных игл. Кристине ищу сонное просторное место

— просторного сонного места около тебя быть не может, дробится, складывается и бежит. Впадины в воздухе могут управлять разговором, как форма глиной. Стрижи острые сзади — против догоняющего воздуха

— странным путающим сном иногда: засыпаю, а голова не спит, и чувствую её соседство в начале сна, как будто кто-то рядом, хотя знаю, что она; просыпаюсь, а она уже что-то придумывает, совмещает работу с дождём и всяческими превращениями. Осторожным прыжком минуты, идеальные часы-окно, особо задерживающиеся между зодиачными IV и V, руки в руках греть о из вернувшийся огонь скандинавского модерна. Очень по

— чем чувствуешь соседство головы? другой головой? чьей? Головой головы, головой рук, плеч? египетские династии ожидания

— засыпаю чаще телом, оно медленнее головы. Голова прислушивается к дыханию и к удаляющимся кончикам пальцев, локтей, собирает по телу сон и засыпает сама. Когда голова не спит — усыпив тело, остаётся рядом (немного как ты) — голова головы. Засыпающей головой чувствую голову головы (сбоку сзади), которая непонятно как и когда засыпает, если вообще спит, и кажется достаточно самостоятельной. Разность и хитрость головы? во сне подумаю о

— квартира в порядке, но не пришлось бы тебе с ней в первое время разговаривать через меня-переводчика? Откладываю стирку до приезда — стирать с твоим

— в квартиру тогда набегами, показаться, поговорить с ней и уйти в твою

— может быть, ночь начнём успевать днем

— ветром сна из высыхающего дома

— (с)вернувшись в пятке кусающей ск(р)ученость за хвост бессонницей из Пуатье

— сна между половинкой лимона и четвертью сыра

— сколоченность опоздания здания осторожно к лёгкой кости сна

— ветрами вёдрами лета

— с девяти до девяти о Бланшо, кончиками слабости до сна

— взмахом лимонной бабочки волоском лета

— не пересечь бегущую улицу только что вместе с

— вместе дольше только что и не вместе. Снегопоедающий дождь, прямизна белизны

— попробую в РГГУ, пока не ясно. Греющей горло гречкой

— гребни гречневых волн греческим ветром со-разделяясь

— прибрежные деревья разные. Ива держит гибкостью, за неё легко держаться. А огромные подмытые осокори — скорее мне их держать. Есть мангровые заросли, которые так удержат, что не выберешься

— мангровые хороши в плетении крепком чая, тростника бессонного биения. Счёт страниц несравнимостью со счётом дней — радостью растущей разницы. Не успевая к моей твоей ночи, догоняемая волнами ночи не спящего, рука открывает в окне дождь. Вытянувшись голосом

— как глаза, уши, ключицы и далее? Болит нижний левый зуб. Варю черную рябину

— глаза лукавят, а ключицы выспались, минус один. Не могу ничего вспомнить, перед воспоминанием поселилось безумие, которое не дает вспомнить. Начат набросок, пришлю начало ночью. Сегодня или в воскресенье вечером в поле рыбьей чешуи ржавым филином

— сегодня в ночь лучше в воскресенье на весь день. Возьми змея

— и карту неба

— смотрю в яркий свет, глаза смотрят светом, не разбирая ничего кроме, сегодня здесь невозможно

— усталость правда замок — никуда. А пронзительность не вязкая — пронизывает, то ли лететь, то ли плакать, то есть одновременно

— плач — пронзительность открывающегося и теряемого — мгновение уходит, и со всем открывающимся не встретиться, сил, точности, жизни не хватит — захлёбывание полнотой происходящего, с которым встреча удалась. У человека берегов нет, только точка, открывающая и открываемая, острие взгляда, перемена движения (и движение перемены), внимание, касание, ускользание, сосредоточенные осторожностью и ограниченные ей, открытые открытому, сбывшаяся радость

— берега — места сопряжённости, взаимодействия с чем-то другим. Подвижные и влекущие, становящиеся дном и туманом. Берега видят больше, чем точка, точка более пассивна, несмотря на крайнюю осторожность и сосредоточенность, и самодостаточность, благодаря им. Для берега движение кажется естественным, для точки — обусловленным. Берег — линия движения. Точка — горечь потенциальности и свободы. Постоянно меняясь местами. Человек — и то, и то, и многое другое, никогда «только точка»

— «кто говорит» — вопрос, важный для современной литературы и критики (по-разному Флобер, Пруст, Беккет). У Бланшо меньше вопрос, чем осторожное размывание оснований для вопроса. «Кто» смещается и дробится в перспективе говорения и письма

— у Введенского проблематично и «говорит» — была ли речь?

— невозможность тебя на губах

— буду в Москве в 7.40, чай под ногами

— под ливнем Введенского в невидимом зеркале, в собирающейся дороге

— распространённость и вывернутость, октябрьский вокзал

— вокзал притворяется, хочет на день раньше,