Здравствуй, поле! - Николай Николаевич Новосёлов

— Скажи, Искандар, что это за люди?

— Охотно, уважаемая Гульфия. — Но некоторое время старик раздумывал над тем, кого назвать первым. — Колька!

Лейтенант в форме летчика молодцевато сошел с крыльца и поклонился.

— Это Колька. Муж внучки Фатимы. В небе летает.

— Летает? — Старуха дотронулась до погона летчика. — Хорош Колька.

— Фархад!

И Фархад, широкоплечий загорелый мужчина, подошел и поклонился. Только степеннее, солиднее, чем летчик.

— Бригадир. Сын моего Хасана.

— А где твой Хасан, Искандар?

— Разве не слыхала, почтенная Гульфия, про мое горе в последнюю войну?

Гостья скорбно кивнула.

— Рустам!.. Рустам, ты не забыл имя, которое тебе дал отец?

Робкий застенчивый Рустам прятался за женщинами. Нерешительно потоптался, прежде чем сойти с крыльца. О нем старик сказал пренебрежительно.

— Русские книжки пишет. Сын моего Ахмета.

— А где твой Ахмет, Искандар?

— Разве у меня было одно горе в ту войну?

Старуха нежно погладила по щеке сына Ахмета.

А Искандар заулыбался, и щелки его глаз стали тоньше конского волоса.

— Фатима!

Нет, старая Гульфия не забыла, что она женщина. Правда, только один Искандар помнит, что и она была красивой и статной. А еще лучше помнит об этом сама. Поэтому не хуже других может оценить женскую прелесть… Слов нет, хороша Фатима. Только не слишком ли высоко держит голову? И платье у нее и движения такие, что красота каждому бьет в глаза. А наверное, муж есть. Нет, Гульфия была скромнее… Притворщица! Смиренно склонила голову перед безобразной старухой, а сама знает, что все любуются ей, и счастье в ней бродит, как кумыс на солнцепеке.

— От тебя пахнет нездешними цветами, — ласково сказала красавице Гульфия. — Почему, Искандар, ты не говоришь, кто она?

— Я сказал. Колькина жена. Дочь моего Абдуллы.

— Хорош Колька. А где твой Абдулла?.. — Но испугалась своего вопроса, скорбно посмотрела на старика. — Не говори, Искандар, где твой Абдулла. Я помню! После войны не осталось у тебя сыновей.

Трудно было угадать, что помнила старуха. Вот и сейчас, словно хлыстом ударила:

— Ты хвастун, Искандар! Ты должен был сперва показать жен своих сыновей!

Фатима поспешно отошла в сторону. А на крыльце теперь стояли три старенькие женщины, смущенно улыбались, и ни одна из них не решалась первой подойти к старухе. Так они и сошли с крыльца вместе. Молча, по-детски коротким кивком поприветствовали гостью.

А та опять смахнула слезу, обняла снох Искандара. Достала спрятанный на груди сверток, в котором оказались яркие дешевенькие косынки. Покрыла ими головы женщин, бормоча что-то тихое и ласковое. Потом повернулась к хозяину.

— Теперь показывай дом.

Но тут подошел дядя Шовкат. Он и раньше старался показаться на глаза Искандару, но тот упорно не замечал.

— Здравствуй, почтенный Искандар. Я сегодня подумал: не свозить ли к тебе бабушку Гульфию?

— Он сказал правду, — подтвердила справедливая Гульфия.

Старик неопределенно кивнул.

— Мы скоро сядем за стол. Но если не терпится, мой внук Фархад поднесет тебе рюмку.

— Разве я позволю такое? — подобострастно улыбнулся бывалый гость, но покосился на бригадира, слышал ли тот слова деда.

Теперь Искандар заметил и инженера.

— Ты — Валеев, — сказал он. — Глазастых Валеевых узнаю в десятом колене. Загоняй машину во двор. С тобой буду говорить потом.

Старики вошли в дом.

А подаренные Гульфией косынки замелькали по двору, задымилась летняя печь, запестрел в воздухе куриный пух. Летчик успел перекинуться словом с инженером, и «Москвич», обдав пылью дядю Шовката (тот с досады сплюнул: прозевал!), помчался к магазину. Бригадир начал разжигать огромный самовар. Теперь словоохотливый дядя Шовкат вертелся около него. Длинный сутулый Рустам без дела слонялся по двору. Бригадир шепнул:

— Сочиняет. Русские стихи про Фатиму сочиняет.

Бывалый гость закатился громким смехом.

— Про Фатиму, говоришь? Никчемный человек!.. Лучше я расскажу тебе историю.

На лице внука Искандара мелькнуло веселое любопытство.

— Давай!

— Давно это было. В гражданскую войну это было.

Бригадир сделал вид, что слушает внимательно и серьезно. Какой смысл спорить о том, что в то время выдумщик не успел износить первых штанов?

— В полку я был. Долго воевали и взяли станцию Бишкиль. Слыхал? Значит, знаешь, где это было, а врать мне ни к чему… Захватили мы целый вагон кирпичного чаю. Чай есть, а самовара нет. Целый полк — какой самовар надо? Как быть? Вот я и говорю: «Берите ящик… нет, пять ящиков чаю — и айда за мной». Подходим к паровозу — его тоже белые оставили. Открыл дыру, куда воду наливают — есть вода. Всыпал туда пять ящиков чаю и велел печку растоплять. Скоро пар пошел, чаем запахло. Открываю медный кран, а оттуда — чай, густой, душистый! Весь полк к паровозу с котелками прибежал. Наливаю каждому, кто сколько хочет. Командир говорит: «Молодец, Шовкат. Без тебя нам совсем плохо». Так было.

— Дядя Шовкат, — задумчиво обратился бригадир, — а тот паровоз не поехал, когда много пару стало?

У рассказчика от удивления расширились глаза.

— Неужели слыхал?! Так было! Не заметил, как повернул большую ручку — он и пошел! Обратно кручу — идет! Полк на земле, я — на паровозе. Получается… как его? Дызыр…

— Дезертирство.

— Во! Командир кулаком машет: чай белым повез! Тогда я на ходу соскочил. Весь полк чай пил, а я не успел… — Дядя Шовкат ласково посмотрел на бригадира, поднял руку, будто в ней держал стакан. — Фархад, дорогой, разве ты не слыхал, что мне сказал твой дед, почтенный Искандар?

Старая Гульфия была впервые в новом доме Искандара. Теперь у всех родичей новые дома — в Курбаново, в Сураково, на отделении номер восемь. А лет десять назад жили вместе — в ветхой деревеньке у заболоченного озерца. Название деревеньки было звучное и родное — Муртазино. Предложил тогда директор совхоза переселиться всем на отделение номер восемь. Выгода была явная: переселенцев ожидали двухквартирные дома, там была новая школа, в клубе каждый день показывали кино, до работы — рукой подать. Но расползлись муртазинцы по старым окрестным деревням и лишь немногие поселились на восьмом отделении. Прах и тлен остались от покинутой деревеньки, а уже через год то место буйно поросло бурьяном. Только торчащим на пригорке камням деревенского кладбища не грозило скоротечное время.

Поэтому Гульфия, пользуясь редкой оказией посетить свою многочисленную родню, всегда оказывалась в новом доме.

Искандар гордился своим жилищем. На то были веские причины. Но гостья довольно равнодушно осмотрела опрятную и светлую комнату снох и ту, в которой летом, приезжая в отпуск, жили летчик с Фатимой — видно, и старуха перестала многому удивляться. Но Искандар был Искандаром. Открыв дверь в следующую комнату, важно сказал:

— Мой кабинет.

И это было