Разбирая огонь - Александр Уланов

— у предмета тоже стороны, порой хочет на эти стороны разбежаться. В накапливании капли, которыми копится, в разрушении уши, слышащие треск. Предмет, кажется, может иметь стороны света, если сам хоть в какую-то сторону светится

— отчасти своим существованием, и свет тоже — раскалённое существование

— тепло не свет. Есть жар горящего торфа под чёрной землей, есть блеск фосфора без тепла. Свет кажется избыточностью, броском за свои границы

— жду ходьбой навстречу

— кажется, что Португалия вытеснена в океан самой землей, восприимчивая корочка, которая не может ни убежать вперед (слишком широк океан), ни вернуться назад

— страна, название которой от порта, встречи земли и моря. Не оторвана от земли, как Англия (потому и не могла положиться только на флот, открыта удару чужого с суши). Кожа, которой все синяки и царапины

— ветряным электричеством мысов

— внутри каменного пудинга плаваю на воздухе

— выеденными мысами в пустоту маяков, белой корой камней

— чихающие дельфины, камень, расколотый камнем

В морской стране отойдя подумать на гору. На вершине не собор и не замок — университет. Желтоватый камень со временем вырастает в страницы книг, распластанные жилы деревьев, нерегулярные соты для жёсткого мёда.

Мимо цветочника вверх по булыжникам через прорезь в стене домов над стеной стены, над её башнями, превратившимися в дома. Чтобы были силы, кормят белой треской-бакалау. Улица узкого берега. Лепнина крыш столь же открыта взгляду поднявшегося, как детали фасада поднимающемуся. Дома ступенями романского собора. Трубы домов переходят в стены. Чем выше, тем уже проходы и окна. Горизонтальных улиц нет. По подъёмам нести на спине, кого любишь — под чёрным криком птицы, перед голубым лицом воды, под улыбками бородатых мореплавателей, они все тоже живут в стенах. Дверь окружают якорные цепи и пологи парусов, под окнами скрученное напряжение канатов — чтобы окно собралось в распускающийся над ним цветок.

Собор — плоские стены с бойницами и контрфорсами, зубцы окружают плоскую крышу. Распространившаяся по горизонтали, не утеряв вертикальности, башня выдерживает крен земли. Мраморный портал сбоку — лишь заплата. Вход иной, уводит вглубь четверной аркой, между птиц и ракушек, листьев и сетей. К тому, что защищать — рассеянность света сквозь верхние арки, запрокинутость головы к поднятому над плоскостью крыши, окна между маленьких колонн. Выше колонны всё тоньше и чаще — близость к небу подробна. Резной алтарь напрасно пытается оттянуть на себя взгляд, собор не для него, разве что терпит, улыбаясь с высоты купола женскими и мужскими лицами внутри своих жёсткости и мудрости. Ни одного одинакового узора над окнами во дворе. Воздух превращает камень в книгу. Скрученные ростки молодых папоротников, усики побегов, копья листьев, клюющие виноград птицы, лица котов и ещё не открытых индейцев начинаются от римской кладки. Белизне с широкими окнами это не заменить.

У крепости университета контрфорсы мощнее, башни выше, окна дальше от земли. Улицы там не выдерживают, превращаясь в лестницы, ломая свою длину. Студентам по силам — восстанавливают после военных разорений, крадут колокол, пьют за свободу, отправляясь за это в тюрьму на семь лет. Цветы разрастаются на колокольнях, на вертикалях колонн, обвитых лентами, на стенах горы, что переходят в стены домов. С этой высоты купол собора — торт. Всегда слишком мало времени, чтобы вернуться к железным воротам университета, собору библиотеки, тропикам сада, теням арок акведука. К запутанным? неясным? растерянным? дворцам, которые тоже там.

В нижнем городе сцепила пальцы девушка, облокотившаяся на кувшин. Другая обнимает свои плечи, став лютней для фаду. Третьей надоели розы модного магазина. Шире окна, ближе переменчивость моря. Балконы выходят в воздух вина. Фонтан под горой притворился замком. Монастырь за рекой двинулся к морю — под воду, впустив её на первый этаж. В нижний город из верхнего нельзя, но соблюдавший запрет стал всего лишь диктатором. Прошлое смотрит на последующее, загибает зубцы на память, удит проседью. Крепость остаётся с теми, кто крепче — но в какой-то момент перестаёт понимать, в чем крепость.

— нить Ариадны — нить памяти? даёт память пути, но потом Тезей Ариадну оставил — оставил память старого пути, чтобы начать новый? а Ариадна стала с Дионисом — видимо, нить при опьянении весьма необходима

— память обратного (или обратного как предстоящего, возможна ли память предстоящего?) пути — и крошки хлеба, ссыпаемые птицам, которым искать обратный

— как память о предположениях — память возможного, а не бывшего. Выходящее за свои границы проявляет чужие, за которые, в свою очередь, стремятся выйти

— так и происходит встреча. Может ли проявить чужие границы, не уничтожая?

— касаясь

— чем тогда должно быть касаемое, чтобы не сгореть в близости горения?

— касаемое может быть холодным, сопротивляющимся горению — а может длить горение ради касающегося. Близость вызывает самоподдерживающееся горение. Если взять два электрода (например, угольных) под током и сближать их, при малом расстоянии между ними вспыхивает вольтова дуга. Но это не горение углей, это электрическое поле, горение пространства между ними. При большом расстоянии дуги не будет, но и при тесном контакте тоже — просто течение тока без света

— имя касается предмета через связь с другим. Звёзды появляются из втянутого прозрачностью неба весеннего снега. Попробовать найти в яде ландышей

— пыль ещё белее места продолжают исчезать если не закрывать то ночнее с тобой не меньше пройдет

— чуткостью пыли появляется в цветах пены проходит дальше если не закрывать

— на асфальте жёлтые реки липовый цвет сдувает в трещины

— дождь украл луну Пикассо сопротивляется ищу Родос

— горячими ладонями в жёстком небе. Позвать стрижей на Крит — увезут быстрее

— ласточкины крошки — мошки

— мошки на месте не лежат — может быть, ласточки наедаются полётом

— показалось, уезжаешь далеко. Когда унесены, не теряемся

— показалось, что пахнет черёмухой

— это сирень и яблоня вместе пахнут, как черёмуха

— или я очень быстро иду. Звук и цвет от быстрого движения смещаются, наверное, и запахи тоже

— зверей не слышно, открывая сну волнами гор

— приносить сегодня почти завтра послезавтра днями ступней доньями дней

— дни и ночи не в руках, а на руках и ступнях, как пыль или бабочки. И/или идут на руках и ступнях. Накапливаясь

— сундук спокоен, как получится. Дым шиповника

— Алехандра Писарник — неприятие одновременно с вниманием. Недоверие, рана, неравновесие. Отказ, потеря основания. И — чрезмерность внимания к биографии, начатое ей самой. Замкнутость в смерти — замкнутость в себе

— у Писарник скорее отграничение себя от себя (прошлое законченное в отличие от длящегося прошлого Бланшо). Кажется, что будущее (пере)создает удивление прошлого