Эхо наших жизней - Фейт Гарднер

Я расправляю белый лист бумаги в руках: скомканный, мятый, изломанный от тени.

«ТВОИ ДАЧУРКИ ТАКИЕ МИЛЫЕ» – написано там.

Вот оно.

Комплимент, пронизанный угрозой. Меня тошнит.

Звенит таймер духовки. Я комкаю письмо и прижимаю его к сердцу, закрыв глаза. На мгновение мне становится так страшно, что кажется, будто я рухну на месте. Возможно, это даже к лучшему. Теперь, впервые за долгое время, я наконец понимаю, что΄ чувствует моя сестра.

Часть 3

Глава 37

СМЕЛОЕ ЗАЯВЛЕНИЕ: АКТИВИСТЫ ПРОТИВ ОРУЖИЯ СОБИРАЮТСЯ ОТМЕНИТЬ И ИЗМЕНИТЬ ВТОРУЮ ПОПРАВКУ

СПИКЕР ГРУППЫ БЕЗОПАСНОСТИ ОРУЖИЯ: «ОТЦЫ-ОСНОВАТЕЛИ ЗАДУМЫВАЛИ, ЧТОБЫ КОНСТИТУЦИЯ МЕНЯЛАСЬ»

ОРГАНИЗАЦИЯ «МАТЕРИ ЗА БЕЗОПАСНОСТЬ ОРУЖИЯ» БЬЕТ РЕКОРДЫ ПО ФИНАНСИРОВАНИЮ ПОСЛЕ МАРША В ВАШИНГТОНЕ, ОБЪЯВЛЕНИЕ НОВОЙ СТРАТЕГИИ

Моя мама возвращается из Вашингтона. В ее усталых глазах горит огонь, а голос охрип до кваканья.

– Боже мой, бедная мама, – говорю я ей и обнимаю.

– Я так много кричала и говорила, – хрипло говорит она. – А где Джой?

– Все еще спит, – говорю я.

– В час дня?

– Ты удивлена?

Она снимает босоножки и падает на диван рядом с чемоданом:

– Я не спала с трех тридцати по времени Восточного побережья, так что простите за мой помутившийся рассудок.

– Твой голос звучит ужасно, – говорю я. – Давай я сделаю тебе чаю.

– Спасибо, Бетс, – отвечает она с закрытыми глазами.

Я наполняю бирюзовый чайник и включаю газ. За окном у раковины рядом с соседским домом растет маленькая голая слива. Каждый год я наблюдаю, как она постепенно расцветает, как наливаются плоды, как бледнеют листья и как осыпается зимний скелет. И вот мы снова здесь. Мне нужно так много рассказать маме. С чего бы начать? С записки психопата Ала Смита, которую я нашла в ее комнате, и с того, что я чувствую себя преданной, потому что она ничего не рассказала мне или Джой? С разбитого состояния Джой, которое нельзя больше игнорировать? Я хочу рассказать маме, что, увидев сегодня в новостях ее выступление, фотографию, «дерзкую речь» и «смелое заявление», я пришла в ярость от эгоистичности ее кампании, которая угрожает нашей с Джой безопасности. Кто знает, сколько еще угроз расправы мы получим теперь, когда она объявила крестовый поход на Вторую поправку к Конституции США?

Однако моя мама во многом похожа на Джой: единственный способ с ней общаться – это мягкий вдумчивый подход к сложной дискуссии. Если я начну критиковать или злиться, мама станет только упрямее.

Так что, выглянув в коридор и убедившись, что сестра все еще спит, я приношу маме чашку чая с ромашкой.

– Вот, держи, – говорю я ей.

Мама открывает глаза и берет чай.

– Спасибо, – говорит она хриплым голосом.

Я сажусь рядом. Я начну с истерики Джой на крыльце. Так я заведу разговор, а потом упомяну, что видела письмо Ала Смита, пришедшее по почте, – это станет своего рода резюме, почему мама должна что-то сделать, что-то изменить, как-то исправить ситуацию ради нас. Ведь, в конце концов, она вообще ввязалась в это МЗБО, потому что любит нас и хочет для нас лучшей жизни. Если я намекну, что мы в ней нуждаемся, она точно прислушается. Она – наша мать. Защищать нас – ее обязанность.

– Мам, – начинаю я.

– У меня есть новости, – она перебивает меня и делает глоток чая. – Мне тяжело это говорить, но лучше сорвать пластырь быстро: МЗБО предложила мне работу на полную ставку в этой новой кампании в Вашингтоне, и я подумываю согласиться.

Эта новость парализует все подготовленные мною слова. Мой язык немеет, и я с трудом пытаюсь найти ответ. Часть меня, отвечающая за логику, говорит: «Бетти, держи себя в руках. Не рассказывай ей о своих чувствах». Но, похоже, в последнее время эта часть меня редко берет верх.

– Не могу поверить своим ушам, – говорю я, так сильно стараясь контролировать голос, что он звучит странно глухо.

– Ты хоть следила за новостями о марше и нашем заявлении? – спрашивает она, а потом бормочет: – Конечно нет, зачем я вообще спрашиваю.

– Да, мама, следила. – Странно, я говорю прямо как Джой сейчас. – Вы собираетесь добиваться отмены и изменения Второй поправки. Отцы-основатели задумывали, чтобы Конституция переосмысливалась и изменялась со временем, и вы хотите возвращения к «хорошо организованному» в «хорошо организованном ополчении», которое защищает Вторая поправка.

Признаться, даже не знаю, кто больше удивлен моим связным резюме кампании – я или мама. Я и не подозревала, что в глубине меня скрывается такой хорошо информированный ответ. Думаю, чтение статей в телефоне все-таки было не пустой тратой времени.

Мама поднимает бровь:

– Хорошо сказано.

– Все это, конечно, круто, но что насчет нас? – Слезы наворачиваются за стеклами моих очков, и я прикрываю глаза, умоляя их не проливаться. Но они все равно текут по щекам. Я мечтаю провалиться сквозь землю. С закрытыми глазами я могу притвориться, что мама меня больше не видит. Но слезы все текут и текут. Я прикусываю губу, чтобы не всхлипнуть, не выдать себя. Мама все равно замечает.

– Малышка моя, – шепчет она и обнимает меня за плечи. – Неужели это так плохо?

– Какой-то безумец намекает, что хочет тебя убить, и прислал нам письмо, в котором написал: «Твои дочурки такие милые». С Джой все совсем плохо, мама, совсем, ты хоть заметила? Она не выходила из дома с момента стрельбы. Она бросила колледж, работу, все. Она тайком пьет виски в своей комнате. Как ты можешь притворяться, что у нас все хорошо?

– А ты думаешь, я считаю, что у нас все хорошо? Не обижайся, любовь моя, но ты понятия не имеешь, о чем я думаю. – Ее голос звучит так странно, будто передо мной не мама, которая кричит во всю силу легких о безопасности оружия, а перегоревшая, измученная ее версия.

– Ты услышала мои слова о том, что она не выходит из дома уже несколько месяцев?

– Ты думаешь, я слепая? – Мама убирает руку и смотрит на меня. Даже скорее показывает, что видит меня.

– Тогда почему ты ничего не делаешь? – спрашиваю я.

– Я делаю все что могу каждый гребаный день, – говорит она. – Каждую минуту всей этой работы с МЗБО я думаю о вас, мои девочки, как о пламени, что я держу перед собой, чтобы освещать путь, чтобы напоминать мне, зачем я вообще ввязалась в эту борьбу.

В этот момент я понимаю, что глаза мамы тоже полны слез.

– Тогда как ты можешь думать о том, чтобы нас покинуть? – спрашиваю я.

– Потому что я должна спросить себя: