Разбирая огонь - Александр Уланов

— тут три бегущих солнца. Жду каштанами оттеняя рукава ночи, островами света и снега, спокойным любопытством волос. Тебе лбы китов — держать и греть

— прилетела чешуйка тополя с длинными ногами и прозрачными крыльями

— орехи стекают под ноги осторожно вожделеющими осьминогами, зонтик — мера точности карты метро Нью-Йорка. После обеда библиотека наполняется запахом кофе, принесённом во рту читающих. Выжатый из восклицаний напиток. Мостовые текут оставленными взглядами, а посещающий виноградники кит пьянеет от морской суматохи

— кажется, что спишь на ките, он поворачивает, несёт тебя в разные стороны, но порой ворочается и скидывает. Утро из медленно качающихся не жгучих медуз. Тихий вишнёвый апельсин к запястьям кровати. Чистые камни Порту мелют кофейные зерна. Улитка несёт кирпичный ковер Грузии. Не будящее — встречающее. Вместе с твоим сном засыпаю на работе. Показалось, что утаскиваю часть твоего, пришлось проснуться

— дождь в дупле дома, время полива уличных комнатных цветов, плавающих вдвойне

— окно, закрывающееся с треском разбегающихся от рассеянных облаков недовысиженных скорлупок. Бабочки вяжут носки комариными носами, а медузы вычёсывают шерсть морских коньков и морских зайцев. Не пытаются ли смоковницы ранним вызреванием компенсировать недописанное?

— пьешь кофе с Парижем, дважды, добавленным к кофе и сидящим перед тобой

— велосипед отказался привязываться, а механики придут только в понедельник, сказали разместить его в надёжном месте, вот и таскаю за собой, хотя место далеко не самое надёжное

— не любишь, когда тебя привязывают, вот и велосипед. Искапываю дельфина возить тебя, пока велосипед не

— у! прыгаю на дельфина, вереском подводных очередей к сонму книг. Велосипед завистливым едко клетчатым муравьедом международных звонков в промежутке входа перекрестком эха. Париж — лес, библиотечные зайцы не замечают посетителей за шёпотом хвои, дождь задерживается в прогретых чешуйках воздуха и проскальзывает в холодных, в сумеречных углах капканы для глаз

— на телескопе написано по-французски «астрономические очки»

— или круглое окошко — хорошо приобретать окна в пространство

— мышь приходит пить прохладу углов, дождь приходит собираться каплями и стекать, притворяясь длиной. Закрытием зданий в плаванье вечера будешь приближением

— закрывающаяся дверь учит встречать спиной (ждать?)

— как мама? не надо ли к ней?

— мама работает и покупает стиральную машину, думаю, что пока не нужно

— поможешь искать темноту?

— телескопной погодой, мокрой рубашкой, чистым полом, болью запястья и локтя разных рук ожидание эвкалиптом лавра на полу возможного взглядом из ладони в ладонь растя взгляд стрижа на город в разветвлении точек

— яркость неба усиливается листьями. За реку искать ежевику телескопом?

— по греющей(ся) земле к улыбающемуся воздуху?

— сегодня с растениями и фото, завтра утроднем?

— завтра в 11.45 занятия, в 13 совещание, потом в галерею на дискуссию. Завтра утро короткое, не начать ли ночью?

— в маршрутке всю дорогу с Деррида «Pardonner: l’impardonnable, l’inprescriptible» издательства L’Herne — полностью чёрная обложка, с жёлтыми буквами названия, как книга де Сада. Недалеко сидел мужчина и очень долго на меня смотрел, потом достал маленькую икону и стал креститься, периодически оглядывался. Хорошо, что у меня не де Сад в руках

— для кого-то Деррида — нечистая сила опаснее де Сада, де Сад только меняет знак, предлагая свою религию удовольствия, а Деррида вообще авторитеты подрывает. Пришёл человек с советами для укрепления семьи — удалось отмахнуться книгой Полины Андрукович. Де Сад кажется ребёнком, разбирающим часы и видящим в них только кучу колёсиков, не думая об их связи и тем более о времени

— мама относительно ест

— держу твою боль, без неё очень больно, сейчас нужна, будем дальше

— в шее много косточек сна, они просыпаются в ночь дыханием лавра

— сон в шее держит голову так же, как ночь поддерживает день. Шейный сон угловат сахаром, солью, углем, углами домов — спи

— шейный сон, видимо, углями сделанного — могут разгореться снова или затеплиться сном

— мой «Рассказ» у Насти! попросить спешно отдать? у меня туман, а у тебя?

— в моем пометки, сотру. Убегая в убегающий

— что ужу с городскими орехами? грызть двойную мудрость города и леса? Или один орех твой, второй мой, каждый в своей скорлупе, но сцепленные?

— орехи — предложение скольжения

— трещинами пальцев провожая

— ищу тебя светом сквозь ветки, незаметностью щепки

— метелью в воздушную гору, Магритт облаком

— греческими бородами хеттов из египетского альбома разметая путь

— внутри веников фиников глажу ногу заметно только ноге

— диван укрылся в собственных песках

— через час вырастет диванный ковыль звать спать.

— неправильно называть сотрясением трясение от внешнего источника. Сотрясение — это совместное действие

— облака все мягче. Как плавалось в снах? Были вода и рыбы, можно гору и птиц, а цветы на обеих

— идти ветром завтра?

— ветреницам и птицам пока не дождь. Завтра любое когда где. Не беги, не уставай до горы

— первую «змею» написал Гераклит: «эту речь сущую вечно люди не понимают» — а Аристотель ругался, что не понятно, к чему относится «вечно». У Гераклита и недиалектическое противоречие: морская вода гибельна для людей, но спасительна для рыб. Тут диалектического синтеза нет, людей в рыб не переделать

— змеиное мерцание — бланшеобразное (двойственность: тянет в несколько разноправных сторон и одновременно заставляет выбирать), мышиное — Введенского

— Овидий многосторонен — советы и мужчинам, и женщинам, а потом «Лекарство от любви» — как от нее избавиться, когда сил нет. Сплю на острие песка

— деревом глины вдоль сна

— почему на обратной стороне мыльного пузыря изображение черно-белое?

— ты изнутри пузыря смотришь? Может быть, это вроде обратной призмы — та разлагает цвета, а пузырь их вместе сводит?

— доехалось не сломалось? Совсем сплю, сожглась тыквенная каша

— цветом словами сегодня очень, следы все больше падающие цапли

— в проливе ночи следы ждут ног

— песчаным разбегом сна

— складывая снег вдоль поперечного уха в клеточках просвеченного чая волнами волн в касании

— Башляр говорит, что поэтический образ не имеет причины (иначе не нов), но имеет воздействие. Очень нажимает на родительский дом. Так ориентироваться в доме — я в твоем. Может быть, там и родившись при некоторой твоей помощи

— рождаешься не только дома — через открытие пространства другого человека?

— какой бы хотелось дом? мне — у моря в скалах, так, что добраться трудно, людей нет, но где-то наверху дорога, можно быстро подняться к ней через скалы и ехать в город. Ничего тяжёлого не пронести — но и не надо, спать можно на полу, а шкаф по доскам. Подвижные перегородки или куча занавесок, чтобы разделять пространство по-разному. Будешь достраивать этот? строить свой?

— хорошо жить в