Встретимся вчера - Сара Сук

– Это для твоего фотопроекта? – спрашивает Чун Хо.

Ах да. Вымышленный фотопроект, для которого я фотографирую места, важные для моих близких. Я почти забыла о нем. Я колеблюсь, но все же киваю, потому что проще держаться этой легенды, чем объяснять правду.

– Да.

– Но почему это тебя так тревожит?

– Понимаешь, я раньше никогда не видела бабушку и дедушку. Я хочу их навестить, но не представляю, как пройдет встреча. – «И что будет, если я начну расспрашивать их о маме и временных петлях», – добавляю я мысленно. – И я не хочу, чтобы папа знал. Он не любит говорить о маме, и боюсь, он это все не одобрит.

– Понятно, – вдумчиво кивает Чун Хо. – А хочешь, я пойду в цветочный магазин с тобой? Мы можем вместе слинять от наших стариков. Скажем, что хотим сходить за покупками или что-то такое. Все папы ненавидят шопинг.

– Правда? – Я останавливаюсь. – Ты готов на это?

– Я же говорил, что я здесь, рядом с тобой, верно?

Мое сердце вытворяет что-то странное: синхронное сальто вместе с моим животом.

– Говорил.

Иду дальше. Мне немного легче от мысли, что не придется встречаться с мамиными родителями один на один. И это идея Чун Хо сказать, что мы идем за покупками! Это гораздо остроумнее, чем все, до чего успела додуматься я. Мы подходим к билетной кассе и платим за вход, а потом заходим на территорию плантации. У меня захватывает дух.

Сплошная зелень, сколько хватает глаз.

Длинные округлые ряды кустов зеленого чая поднимаются друг над другом дугообразными ступенями. Вдоль кустов идут тропинки, ведущие к смотровой площадке, с которой открывается вид на плантации, обрамленные лесом. Похоже на открытку. Нет, это лучше открытки. Это картина. Мечта. Воплощенное умиротворение.

Понятно, почему комо тут нравится.

Мы с Чун Хо идем по тропинке – нам хочется прогуляться между кустами, а папы спешат скорее подняться на смотровую площадку. Я лезу в свою огромную сумку и достаю фотоаппарат. Вчера вечером я не забыла поменять батарейку и зарядить новую пленку, предвкушая такие моменты, как этот.

– Кстати, как поживает твой вебтун? – спрашиваю я, делая снимок плантаций.

– Потихоньку, – отвечает Чун Хо, рассеянно скользя пальцами по листьям зеленого чая, пока мы пробираемся сквозь кусты. – То есть никак, – вздыхает он. – Я не представляю, как люди придумывают хорошие сюжеты. Куда они ходят за идеями? И как мне туда попасть?

– А ты не думал о сотрудничестве с каким-нибудь писателем? Ты делаешь рисунки, а историю пишет кто-то другой?

– Да я бы не возражал. Зак предлагал мне. Он немного пишет, но я не уверен, что мы совпадем по стилю. Представляешь, вчера мне приснилось, что меня затянуло в комп и там было полно монстров, мутировавших из цифровых данных. Некоторые были со мной заодно, а другие – злые, и со злыми мне надо было сражаться. И я подумал, ух ты, вроде нашел. Вот он, Мой Сюжет. Ну, я написал друзьям, а Юл такой: «Это разве не „Дигимон“?»[36] – Чун Хо хлопает себя рукой по лбу и качает головой. – Оригинальности мне не хватает. Не знаю. Может, и правда стоит доверить сюжет Заку.

– Уверена, однажды все получится, – говорю я.

– Спасибо за поддержку, – вздыхает он. – Мило с твоей стороны.

– Я это не из вежливости говорю. – Мне вспоминается день, когда мы ходили в ресторан есть кальгуксу. До того, как я узнала, что Чун Хо – это Чун Хо, и когда он был для меня просто парнем с наушниками. – Ты помнишь нашу первую встречу в Мёндоне? Я вообще-то заметила тебя, когда ты входил в ресторан. Ты слушал музыку и был весь в своих мечтах, как будто просто позволил ногам нести тебя, а твой разум витал в каком-то другом мире.

Чун Хо строит гримасу:

– Да уж, папа говорит, что меня когда-нибудь ограбят, если я буду так мечтать на ходу.

Я смеюсь:

– Я хочу сказать, что ты уже художник, творческая личность. Ты мечтаешь, фантазируешь, созидаешь. Помнишь, что ты говорил об искусстве? Как оно дает тебе чувство присутствия, чувство самого себя? Я знаю, что ты однажды найдешь свой сюжет, потому что художник и его искусство неразрывно связаны. Однажды твоя история придет к тебе. Я в этом не сомневаюсь.

Он останавливается и смотрит на меня так серьезно и проницательно, что я вдруг смущаюсь. Заправляю прядь волос за ухо и, кашлянув, спрашиваю:

– Ты чего?

Мгновение он молчит, а потом протягивает руку:

– Можно твою руку на секундочку?

Мои щеки теплеют. Я медленно кладу свою ладонь на его ладонь. Я не задерживаю дыхание, но ощущение такое, словно задерживаю, словно все чайные плантации задерживают дыхание вместе со мной. Все, что я слышу, это как сердце барабанит в моей груди. Он переворачивает мою руку ладонью вверх и достает из своего кармана ручку. Он прижимает кончик ручки к моему запястью и начинает рисовать. Я не сопротивляюсь. Я наблюдаю, как на моей руке медленно созревает корейская груша, а вокруг расцветают цветы.

Я моргаю и поднимаю на него глаза:

– Это же…

– Не знаю, помнишь ли ты, но я нарисовал это на тебе, когда мы впервые встретились, – говорит он, все еще не выпуская мою руку. – Отец обругал меня за то, что я снова всего себя изрисовал. Его это люто выбешивало. А мама стала заступаться. Потребовала, чтобы он оставил меня в покое, и они начали орать друг на друга при всех. И все из-за меня. Я готов был разреветься, а ты это заметила и сказала, что тоже хочешь такой рисунок. Я это навсегда запомнил, и вот ты снова меня поддерживаешь.

– Я помню, – отвечаю. – Я не хотела его смывать.

Его карие глаза вспыхивают:

– Значит, ты помнишь.

Ну как родители Чун Хо ругались, а он чуть не разревелся, я не помню. Когда я возвращалась в то воспоминание, оно начиналась с того, что я протягиваю руку, чтобы Чун Хо на ней рисовал. Я забыла все, что было до. Видимо, воспоминания вообще так устроены, даже у тех, кто может переноситься в их фрагменты физически, как я. За одни ты цепляешься крепко, другие проигрываешь времени. А некоторые вновь обнаруживаешь в настоящем и переживаешь их по-другому, по-новому.

– Это я тоже хочу запомнить.

Я выпускаю его руку и беру фотоаппарат.

– Что мне делать? – спрашивает он.

Я поднимаю фотоаппарат к глазам:

– Просто будь здесь.