Падение - Тим Волков

Тюремный медик, звали его Михаил Федорович Резников, держался с достоинством, без лишней суеты и подобострастия, кое, случается, вдруг нападает на многих при виде высокого начальства. У Резникова же было аж два начальства — тюремное и медицинское — может быть, именно потому фельдшер относился ко всему с истинно философским спокойствием.

— Терпим, терпим, гражданин Ермолайкин, — помогая доктору, успокаивал раненого Резников. — Не такая уж и страшная у вас рана. Повезло!

— Терпим, х-хо! Что я, терпила, чтоб терпеть?

Мосластый угрюмо хмыкнул и, верно, собирался зло сплюнуть на пол, да постеснялся, покосившись на фельдшера.

— Ну, вот и все, — забинтовав рану, усмехнулся Иван Павлович. — Пуля навылет прошла. Хорошо — с близкого расстояния стреляли.

— Я этим стрелкам безруким кое-что оторву! — Ермолайкин угрожающе почесал щетину. Все плечи и руки его, а так же грудь, в тех местах, где не росли волосы, были покрыты татуировками разной степени художественности и стиля. Три звезды, дева Мария с младенцем, плывущая к горизонту лодка…

Насколько помнил Иван Палыч из давних дружеских бесед с Гробовским, дева Мария с младенцем накалывали те, кто скитался по тюрьмам с юных лет. Звезды означали отказ сотрудничать с тюремным персоналом, а лодка с головой выдавала склонность к побегам.

К побегам, да…

— Ну, что, Михаил Федорович… — вымыв под рукомойником руки, доктор повернулся к фельшеру. — Думаю, стоит его в тюремной больничке подержать. Под вашим пристальным наблюдением. Перевязка раз в день, витамины…

— Витамины? — обрадовано улыбнулся раненый.

Улыбка у него, впрочем, была какая-то нехорошая, кривая, словно бы с подвохом.

— Витамины — это лафа! Яблочки давать будете? Или эти, как их… апельсины?

Склонив голову набок, Ермолайкин прищурил левый глаз. Так ж вот щурился и Владимир Ильич на заседаниях Совнаркома, только у Ильича все это выходило по-доброму, как говорится, «с веселым пришуром». Ермолайкин же — презрительно щурился… Как, кстати, и подслеповатый на оба глаза Троцкий.

— Витамины — внутримышечно, два раза в день, — пояснил Иван Павлович. — Ну, что же, идемте, ваших заразных глянем.

Да, да, идемте, — фельдшер подозвал санитаров. — Они здесь, в изоляторе. Рядом.

Изолятор — небольшая камера на четыре койки — располагался здесь же, по коридору. В решетчатое окно било жарким лучами солнце. На койках лежали трое. Два бородатых мужичка, чем-то неуловимо похожих друг на друга, и совсем еще молодой парнишка, худой, остролицый, с впалыми щеками и длинными каштановыми волосами.

— Ну-с… Что тут… — поправив маску, Иван Павлович вытащил стетоскоп.

— Клиническая картина у всех троих одинаковая, — прикрыв дверь, пояснил Резников. — Резкое повышение температуры, лихорадка, нитевидный пульс… сознание затуманенное…

— Да-да, я вижу… — доктор присел на койку к одному из бородачей. — А ну-ка, повернись, братец… дыши… не дыши… ага-а…

— Кровь для анализа мы уже взяли, — подойдя, сообщил фельшер. — Думаю, типичная «испанка». Я с ней уже сталкивался…

Осмотрев второго бородача, Иван Павлович подсел к парнишке. Тот выглядел совсем плохо — тяжело дышал и пылал жаром, словно мартеновская печь. По бледному лицу его стекали крупные капли пота.

— Та-ак… как тут у нас…

Больной не реагировал, лишь слабо застонал и закашлялся…

— Однако, хрипы… — покачав головой доктор. — Ну-ну-ну! Ничего, вылечим… Ну, что же, Михаил Федорович. Думаю, насчет «испанки» вы правы… Все же анализ сделаем. А лечение начнем прямо сейчас… Я распоряжусь, вам сегодня же пришлют препараты. С нашей фабрики в Люберцах.

— А, фармацевтика! — уже в коридоре Резников одобрительно хмыкнул. — Слыхал, слыхал. Читал даже! Чудеса, да и только. Особенно этот самый… пенициллин.

— Ну, этим осельтамивир поколете…

— У меня один старый знакомый туда хотел устроиться, — вдруг вспомнил фельдшер. — По специальности — фармацевт… Поступал на медицинский… да что-то там не так пошло. Но, человек талантливый! В чем-то даже гений. Его сейчас от Наркомздрава куда-то пригасили…

— Ну, если от Наркомздрава, так, верно, как раз в Люберцы, — доктор одобрительно хмыкнул и хохотнул. — Выпускать всякие, как вы сказали, чудеса!

— Вот уж точно — чудеса! — неожиданно пробормотал заступивший на пост охранник — плотненький усач с круглым крестьянским лицом и широким носом. — Извините, что вмешиваюсь… Однако — мнение имею! Думаю, лекарства-то стоят немало… Так зачем их на жуликов да врагов народа переводить? Все равно в лагеря всех… а там уж как выйдет.

— Для нас они, молодой человек не жулики, а пациенты! — задержавшись, ответил фельдшер. — А мы не следственные органы и не народный суд, чтобы уголовные диагнозы ставить. С больными же следствие вести никак невозможно!

— А вот с этим — согласен, — охранник смущенно улыбнулся. — Уж да…

Пройдя в смотровой кабинет, Резников передал доктору пробирки с кровью и предложил чаю.

— Ну, если только быстро, — развел руками Иван Павлович. — А то меня люди ждут Шофер и… помощник.

Оба — Ковалев и водитель — дожидались шефа в машине. Леонид Игнатьевич, похоже, только что где-то бегал, и сейчас развалился на переднем сиденье, расстегнув френч и блаженно подставив лицо вечернему солнцу.

— Думаю, и впрямь, «испанка», — забираясь в салон, пояснил доктор. — Двое еще куда ни шло… А вот третий вызывает опасения. Буду навещать, контролировать.

— Иван Палыч, домой? — запустив двигатель, обернулся шофер.

— Нет. Сначала — в лабораторию.

— Понял…

Вывернув на Бутырский вал, «Минерва» плавно прибавила скорость…

— Так… зараженные… — Ковалев вытащил из кармана блокнот. — Братья Кротовы, Федор и Иван, крестьяне… оба подозреваются в вокзальных кражах… Молодой — Липницкий, Владимир, бывший студент-юрист, ныне — водитель таксомотора. Угоны авто.

— Угоны? Надо же! — покачал головой Иван Палыч. — А по виду не скажешь. Типичный такой… рафинированный интеллигент.

— Так я ж и говорю — студент… бывший…

Леонид немного помолчал, посмотрел в окно и продолжил:

— А вот тот, раненый — фрукт! Некто Ермолайкин, Мефодий Кузьмич. Кличка Ермол. Говорят, рынок в Марьиной Рощи держит. Главарь шайки. Хотя… в Марьиной Роще таких, как он — немеряно! Я тут с оперативниками