Собрание сочинений. Том 2. Дневники и письма - Яков Семенович Друскин

‹Ленинград, май 1931 года›

‹…› А я живу всё так же: занимаюсь и иногда лечу свои зубы. Звонил раз Шуре узнать о твоих налетах, да он спал. Больше не звонил, а сегодня получил письмо. А когда кончу фабзав[уч], у меня будет 10 дней летних каникул: 1. Спрячу подальше все школьные книги и тетради. 2. Приведу в порядок комнату и свои книги — это летняя чистка, бывает два раза в году. 3. Может быть, сяду на пароход и поеду по Неве куда-нибудь и назад. Это всё за два или три дня. 4. 7 или 8 дней буду лежать и читать. Это так каждый год бывает. (Кроме 3 — это бывает различно: в молодости ходил пешком, потом ездил. В прошлом году: сел на поезд, доехал до Павловска, слез, пообедал на станции и сел на обратный поезд.) Это называется: прогулка за городом. Потом начинаю снова заниматься (без фабз[авуча]) и раз в неделю или 5 дней езжу к родителям на дачу (но в этом году, может, не буду — неизвестно, поедут ли). Вот как живу и предполагаю жить ‹…›. А разница между моей глупостью и Лёнькиной та, что я сознаю свою глупость, а Лёнька не сознает. Так что я всё-таки умнее Лёньки. А я глуп. Потом еще. Глупость не надо выставлять напоказ. Но особенно прятать, да еще не от всех, а от некоторых, тоже не нужно. Ну а он, твой дурак-то, приедет? Ты, Тамарочка, не сердись, что я его ругаю, дурак ведь это не обидно, и я его не сердито ругал, а так, кстати. Вырастет, поумнеет, сама же, помнишь, писала: молодая кровь играет. Не даром же под лошадь попал. Только посечь вот его некому.

5

‹Ленинград, июнь? 1931 года›

‹…› Вот символ веры буддистов:

«Всё существующее мимолетно, всё мимолетно.

Всё существующее горестно, всё горестно.

Всё существующее едино, всё едино.

Всё существующее пусто, всё пусто».

Если хочешь, я вышлю тебе книжку о буддизме или дам, когда приедешь. Там есть очень хорошие и хорошо переведенные гимны, проповеди и молитвы буддистов.

6

‹Ленинград, лето 1931 года›

Дорогой Тамара (т. к. всё еще мы с тобой противоположного пола). Пишу тебе письмо. Оно будет небольшим, т. к. мне нужно уходить — на днях будет больше. Хотел еще вчера писать, но вчера весь день ужасно хотел спать и лег в 8 и с небольшими перерывами спал до 9 или 10 ч. сегодняшнего утра. Теперь твое письмо. 1. Что делать, если Лёня сердится? Плюнуть. 2. Лёнин отъезд и одиночество в течение месяца совсем не такая страшная вещь, Тамара, но очень полезная и хорошая, и ты это сама должна решить. 3. Пускай Данило Хвермсья нравится крестьянам и затеняет (это слово я разбирал несколько часов и не мог понять, выходило что-то странное: затекает, запекает, застепечет, застенечет) меня, я не завистливый. Позвоню ему сегодня или завтра. 4. Карандаша я, кажется, не брал, но память у меня слаба стала, наверное не скажу. 5. С головы моей выпал не один волосок, а больше. ‹…› 7. «Всё-таки страшная у меня судьба — жить только для того, чтобы есть и спать. Вот так участь!» — так пишешь ты. Чтобы ты яснее поняла ошибочность этого восклицания, построим силлогизм: Тот, кто живет только для того, чтобы есть и пить [здесь и далее: так!], у того страшная судьба — бóльшая посылка. Я живу для того, чтобы только есть и пить — меньшая посылка. У меня страшная судьба — вывод. Ошибка здесь называется quaternio term — средний термин (т. е. понятие, встречающееся в большей и меньшей посылке — понятие жизни только для еды и питья). Это понятие, или средний термин, употребляется в обеих посылках в разных значениях: в большей посылке — без ограничения времени — страшная судьба у человека, принужденного всегда жить только для [того-то]. Но из этого совсем не следует, что страшная судьба у человека, уделяющего 1 час в день еде и питью, или 1 месяц за несколько лет. Можно и иначе рассматривать эту ошибку: подлежащее меньшей посылки не распределено в сказуемом — не твоя жизнь, но один месяц твоей жизни оказался посвящен еде и питью.

7

‹Ленинград›, лето 1933 года

‹…› С тех пор [c отъезда Липавской] тоже ничего не происходило, но я у Лёни был несколько раз, хотя комната по-прежнему пустая. А ходил я туда, потому что кончил школу и хочу ничего не делать. Вчера был у Вали. Был еще Лёня с поросенком и ждали Хармса. Поросенок живет сейчас на Сиверской. Он вырос, почернел, кожа огрубела и стал боров. Я хочу завтра ехать в Петергоф на пароходе. Напросился еще Лёня, а за ним Хармс, боров и другие (кроме Вали, Валю мы приглашаем). Впрочем, сегодня было холодно и сейчас тоже холодно, да и кто поедет — неизвестно. Но ехать втроем: я, Лёня, Хармс — я не согласен. Еще Лёня с боровом хотят прийти ко мне, т. е. к моему угощению. Вот какое жство[здесь и далее начало слова густо зачеркнуто]. Но я хотел позвать вас всех до твоего отъезда, а ты уехала. Всё же придется устроить, что бы ни говорил Хармс, потому что он тоже не устраивает. ‹…› Дорогая Тамарочка. Мы все скучаем без тебя, и Хармс, и боров, и другие, но ты не обращай внимания и раньше трех месяцев не возвращайся, а то опять станем ходить к тебе каждый день, сидеть до 2-х, 3-х и курить, а это просто жство.

8

‹Ленинград, лето 1933 года›

Дорогая Тамарочка!

Некоторое время я не писал тебе, но ты не вини меня. Ты молода и красива, я же обременен годами.

Вчера был у Лёни. Был там и твой аист, хотя скорее поросенок. Впрочем, и поросенок вырос уже в целого борова.

Несмотря на свой преклонный возраст, я вел разгульный образ жизни: через день уходил из дому, играл в шахматы, на днях выпил две рюмки водки и вчера — три рюмки вина, разбавленного водой, — это напоминает английскую соль.

Не очень давно я был на Сиверской. Я обратил внимание на одну женщину: она ростом выше тебя.

Несколько дней тому назад у меня был Башилов. Он привел с собой другого человека, который за весь вечер ничего не сказал, но всё время рассматривал со всех сторон большой палец правой руки. Впрочем, он сказал: я пишу стихи, но плоховато, а вот Макаров — тот здорово пишет. Несколько дней спустя Башилов снова пришел ко мне.