Нормальный как яблоко. Биография Леонида Губанова - Олег Владимирович Демидов

8. Дела, дела, дела

С закрытыми глазами видел пулю

Она тихонько кралась к поцелую.

А. Е. Кручёных

О мужестве

Жизнь продолжалась. Губанов кутил. Рядом его жена, друзья, товарищи, поклонники и поклонницы, собутыльники. Всё хорошо и идёт своим чередом. А трудности?..

А трудности будут преодолены.

Новый, 1968, год встречали на Садово-Каретной в большой и разбитной компании. Валентин Воробьёв расписывал это действо практически как мистерию[483]:

«Сексуальный мистик Юрий Мамлеев шептал в ухо Варьки Пироговой о людоедах Замоскворечья. Матерый реформатор стиха Генрих Сапгир обнимал пышную Оксану Обрыньбу. <…> Знаток французской лирики, чуваш Генка Айги внушал приблудному португальцу Суаресу, что главное в поэзии – белое на белом, остальное дерьмо. <…> Вокруг стола, как мухи над навозной кучей, роились “самые молодые гении” с гранёными стаканами в руках. Они прыгали с места на место, втыкали окурки в тарелки соседей, орали, пили и толкались. В тёмном углу, на собачьей подстилке, храпела пара видных “смогистов”, Ленька Губанов и Мишка Каплан. На чёрном троне, вся в фальшивых брильянтах, восседала “женщина” Алёна Басилова с поклонниками по бокам.

Харьковский закройщик Лимонов чистил горячую картошку, а дантист с сияющим зубом разливал по стаканам водку. <…> За фанерной стеной кто-то подозрительно громко трахался, не обращая внимания на общество. Ровно в полночь, под бой кремлевских курантов, известивших начало Нового года, из угла выполз поэт Губанов, ловко прыгнул на стол с объедками и завыл, как ненормальный: “Ой, Полина, Полина, полынья моя!” Его прервал пьяный голос снизу: “А воспеть женщину ты не умеешь!” Самый молодой гений затрясся, как припадочный, опрокинул ведро с капустой и с криком “Бей жидов!” прыгнул на обидчика Каплана. Под дым, звон и гам смогисты покатились по полу, кусая друг друга. Гей, славяне!.. Войну поджигали со всех сторон. Как только верх брал Каплан, то все хором кричали: “Долой чёрную сотню!”, как только выкручивался Губанов, то кричали: “Дай, дай ему прикурить!”».

Во избежание недоразумений стоит сказать, что антисемитизм, который здесь можно усмотреть, явно носит игровой и, может, отчасти провокационный характер. Иные скажут, что употребление слова «жид» в каком бы то ни было контексте неприемлемо и само по себе многое говорит о человеке. Но это уже их проблемы, переживания и травмы.

Губанов всерьёз об этом не думал.

О чём думал всерьёз, так о закручивании гаек. 1968 год выдался полным судебных процессов, траурных мероприятий и какого-то всплеска абсурда по всему миру.

Губанов видел, что у его дома пасутся топтуны, а за ним самим вьются хвосты. Ищет защиты. Пишет «Молитву»[484]:

Дай закату три зарплаты,

Домовому – треск колоды,

Пастернаку – злость лопаты

В облигациях урода…

Ну а мне дай мужество —

Никогда не оглядываться!..

Здесь Пастернак сопрягается не только с Мандельштамом («Дайте Тютчеву стрекозу…»), но и с Маяковским, у которого в стихотворении «Я» (1913) век проявляется как уродец[485]: «Время! / Хоть ты, хромой богомаз, / лик намалюй мой / в божницу уродца века!»

Автор же просит о мужестве. Мемуаристы вспоминают, что у дома в Кунцево, на литературных собраниях, на творческих вечерах, в поездках (в том числе и при посещении могилы Пастернака) легко можно было распознать гэбистов в штатском. Мужество «никогда не оглядываться»[486] и жить, как будто вопрошая «Какое, милые, у нас / Тысячелетье на дворе?» – вот что было необходимо поэту.

Пока же была иная картина:

Есть телефон,

но он палач.

Площадка лестничная – плаха.

Есть сорок восемь разных «дач»

в Москве под жёлтою рубахой.

Или из другого стихотворения – «Перистый перстень»[487]:

Этой осенью голою,

где хотите, в лесу ли, в подвале,

разменяйте мне голову,

чтобы дорого так не давали.

И пробейте в спине мне,

как в копилке, глухое отверстие,

чтоб туда зазвенели

ваши взгляды… и взгляды «ответственные».

Вильям Мейланд, живший с Губановым в одном доме, рассказывал:

«…у его подъезда толпились, я чётко вычислял этих людей КГБ. Лёнька задирал их. Слежка была периодической (когда праздник какой-нибудь готовился) <…> Хорошо помню совместную поездку в Переделкино в очередную годовщину смерти Б. Пастернака. Большая толпа людей с хорошими лицами, много молодёжи у могилы под тремя соснами, а неподалёку стоял стационарный киноаппарат на треноге, вокруг которого суетились совсем иные персонажи со стёртыми лицами и бегающими глазами. Лёнька подошёл к одному из них и попросил 60 копеек “на вино”. "Кинодеятель" ему отказал, но Губанов резонно среагировал: “Ты же на мне зарабатываешь и такой жмот…”».

Удивительное дело! Вышла книга Евгения Грига, одного из «топтунов», приставленных к нашему герою. В ней он подробно объясняет, что к чему[488]:

«Наши сограждане все чаще становились объектами слежки. Хорошо помню одно из моих последних заданий в “семёрке” – кстати, усиленную бригаду возглавлял не я, как ожидалось, а офицер из тех, кто всегда работал только “за советскими”. Очень нудный в общении, он запомнился мне ещё тем, что громко чавкал во время еды.

На кого же были брошены эти “усиленные силы”?

А на одного из СМОГистов, разболтанного, неряшливого паренька, поэта Лёню Губанова. СМОГ – Самое Молодое Общество Гениев (да-да, не меньше) чем-то напугало людей из “Дома 2”, они даже приезжали специально инструктировать нас, пугая особой ответственностью задания и агрессивностью объекта слежки…

В “Юности” мне попались стихи Губанова, запомнил строчку: “На меня фасоль набросила белое лассо…”

Лёню обложили со всех сторон, была подключена техника, которая использовалась редчайше. Поэт выпивал с такими же творческими умами, как и он сам, потом женился, ходил в прокуратуру, куда его вызывали с подначки “Дома 2” по каким-то претензиям к творчеству. Правда, посматривал по сторонам: видимо, перспектива быть объектом слежки ему импонировала.

Кого защищал КГБ от Лёни Губанова? Кто подписывал и утверждал эти задания? Некоторые из нас утешались тем, что это, мол, “не наше дело. Как говорится, Родина велела”…».

Процесс четырёх

8 января 1968 года начался новый судебный процесс над активными участниками самиздатовских будней – Александром Гинзбургом, Юрием Галансковым, Верой Лашковой и Алексеем Добровольским.

Заседания проходили при «полуоткрытых» дверях: официально всё было гласно,