(не) Случайная для дракона - Алиса Меру

Пункт четвёртый, — сказала я себе. — Обязательный.

— Ты пыталась открыть тайник, — сказал он. Не спрашивал.

— И открыла.

Что-то изменилось в его лице.

— Ты смогла.

— Да. Магия узнала кровь.

Он молчал секунду. Смотрел на меня — внимательно, серьёзно. В янтарных глазах что-то менялось.

— Что там, — спросил он.

— Письма. Моего отца. И ответы короля.

— Про печать.

— Про печать.

Пауза. Длинная.

— Ты читала.

— Всё.

Янтарь в его глазах — уже не тихий. Горел.

— И?

— И мне нужно чтобы ты объяснил мне что такое печать, — сказала я. — По-настоящему. Не отделывайся.

Каэль

Она стояла перед ним в темноте и требовала объяснений.

Требовала.

Он смотрел на неё.

Свеча в её руке почти догорела — крохотный огонёк бросал свет снизу вверх. По линии скул — высоких, точёных. По шее — длинной, открытой, без украшений. По губам — он заметил это против воли, губы были чуть сжаты от напряжения, и от этого ещё более —

Стоп, — сказал он себе.

Волосы распущены — тёмные, густые, до лопаток. Одна прядь упала на щеку. Она не убрала.

Каэль за двадцать лет командования научился не замечать. Замечать — и немедленно убирать. Красота это не информация. Красота это отвлечение.

Но она стояла в темноте с догорающей свечой и смотрела на него своими фиолетово-серыми глазами — прямо, без страха, с чем-то живым в глубине — и он замечал. Замечал и не мог убрать.

Два года он смотрел на неё и видел врага.

Расчётливого, холодного, опасного врага. Это было понятно. Это было удобно.

Сейчас перед ним стояла женщина — живая, настоящая, без брони. Которая только что прочитала письма отца и явно была потрясена хотя старательно это скрывала. Которая смотрела на него и требовала правды.

Это ловушка, — сказал он себе. Привычно. Автоматически.

Но что-то внутри — маленькое, раздражающее — усомнилось.

— Каэль, — сказала она терпеливо. — Печать.

— Это не разговор для коридора в два часа ночи, — сказал он.

— А для чего?

— Иди спать, Эвелин.

— Каэль —

— Иди спать, — повторил он. И добавил — против воли, почти беззвучно: — Пожалуйста.

Она смотрела на него секунду.

Пожалуйста. Он сам не понял как это вырвалось. Он не просил. Никогда. Это было не его слово — никогда не было.

— Хорошо, — сказала она.

Повернулась. Пошла.

— Эвелин.

Остановилась. Не обернулась.

— Письма не трогай, — сказал он. — Никто не должен знать что ты их читала. Никто.

— Я понимаю.

— Нет, — сказал он тихо. — Пока не понимаешь. Но скоро поймёшь.

Она стояла спиной к нему — прямая спина, тёмные волосы, линия плеч под тонкой тканью. Потом:

— Спокойной ночи, Каэль.

И пошла по коридору. Не быстро, не медленно. Ровно.

Он смотрел ей вслед.

Не смотри, — сказал он себе.

Смотрел.

Пока она не завернула за угол.

Потом повернулся к окну. Стоял и смотрел во двор — тёмный, пустой — и думал о том что она прочитала письма и теперь знает про печать и это опасно.

И ещё думал про прядь волос на щеке.

И про то что свеча освещала её шею именно так.

И про то что слово пожалуйста вырвалось само.

Возьми себя в руки, — сказал он себе.

И не смог.

Саша

Я завернула за угол.

Прислонилась спиной к стене.

Стояла и слушала как стихают его шаги в коридоре. Долго не уходил — я чувствовала это каким-то новым чувством которого раньше не было. Или было — просто я не обращала внимания.

Пункт четвёртый, — напомнила я себе. — Обязательный. Очень обязательный.

Он твой муж которого ты не выбирала. Он думает что ты чудовище. Он доверяет Лире которая убила Эвелин. У тебя есть дела поважнее — печать, письма, шантаж, приём завтра.

Завтра.

Я выдохнула.

Завтра — малый приём при дворе. Двор ждёт Эвелин-злодейку. Получит меня.

Нормально, — сказала я себе. — Справлялась и не с таким.

Это была правда. Почти.

Утро пришло серое и холодное.

Мира помогла одеться — что-то тёмно-синее, с серебряной вышивкой, тяжёлое. Несколько слоёв, шнуровка сзади, рукава которые надо было специально укладывать.

— Как Эвелин обычно держалась на приёмах? — спросила я пока Мира возилась со шнурами.

Долгая пауза.

— Прямо, миледи. Очень прямо. Никогда не улыбалась первой. Никогда не подходила сама.

— А люди её боялись или ненавидели?

— И то и другое, миледи, — сказала Мира тихо. — Обычно одновременно.

Хорошее наследство.

— Понятно, — сказала я.

Посмотрела в зеркало.

Чужое лицо смотрело в ответ — серьёзное, прямое. Фиолетово-серые глаза, тёмные волосы убраны высоко, несколько прядей у висков. Синее платье делало её — меня — похожей на что-то острое и опасное.

Ладно, — сказала я отражению. — Сыграем.

Приёмный зал был полон.

Я это поняла раньше чем вошла — по гулу голосов за дверями. Живой, плотный гул. Десятки людей. Может сотня.

Двери открылись.

Гул стих.

Я шла через зал и чувствовала взгляды — физически, как давление. Со всех сторон, одновременно. Придворные расступались — не из вежливости. Из привычки. Из рефлекса.

Вот как, — подумала я. — Вот что значит репутация.

Кто-то поклонился — быстро, механически. Кто-то отвёл взгляд. Кто-то что-то шепнул соседу.

Я шла прямо. Не улыбалась — Мира сказала что Эвелин никогда не улыбалась первой. Смотрела прямо — своими фиолетово-серыми глазами которые, судя по реакции зала, действительно производили впечатление.

Хорошие глаза, Эвелин, — подумала я. — Спасибо.

— Герцогиня.

Я остановилась.

Молодой мужчина — лет тридцати, светловолосый, в зелёном камзоле с золотым шитьём. Смотрел на меня с тем особым выражением которое я уже научилась читать — ожидание неприятности плюс попытка казаться смелым.

— Лорд Вейн, — сказал он. Поклонился. — Рад видеть вас в добром здравии после... недавних событий.

Недавних событий. Изящно.

— Благодарю, — сказала я.

Он явно ожидал чего-то другого. Колкости. Холодного взгляда. Чего угодно острого.

— Как ваша семья? — спросила я.

Пауза.

Он смотрел на меня так, как будто я заговорила на другом языке.

— Простите?

— Семья, — повторила я. — У вас же есть дети, насколько я помню. Двое?

— Трое, — произнёс он осторожно. — Миледи.

— Трое, — сказала я. — Хорошо.

И пошла дальше.

За спиной — тишина. Потом тихий голос кого-то рядом с лордом Вейном:

— Что это было?

Я почти улыбнулась.

Вот так и будем работать.

Каэль

Он стоял у колонны в дальнем конце зала.

Наблюдал.

Это была его позиция на любом приёме — дальний угол, хороший обзор, спиной к стене. Видеть всех. Чтобы никто не мог подойти незаметно.

Эвелин вошла — и зал замер. Это было привычно. Зал всегда замирал когда она входила — из страха, из любопытства, из предвкушения