Костёр для истинной - Амалия Лонг

Я пошла к нему. Я должна была узнать правду. Я должна была увидеть его. Я должна была знать, что он жив.

Я шла по коридорам, и сердце колотилось в груди. Я боялась того, что увижу. Я боялась того, что узнаю.

Но я должна была идти. Я должна была увидеть его.

Я должна была знать.

Глава 15

Я вышла из людской и пошла по коридорам замка. Я искала его. Я спрашивала у слуг, у солдат, у всех, кого встречала. Где Ревен? Где торговец, который стоял у рынка? Вы видели его?

Мне отвечали, что он в лазарете. Что он тяжело ранен. Что лекари боролись за его жизнь две ночи. Что вроде удалось спасти его, но он слаб. Очень слаб.

Я побежала.

Я бежала по коридорам, не разбирая дороги, и сердце колотилось в груди, и я молилась, чтобы он был жив. Я молилась, чтобы я не опоздала. Я молилась, чтобы он выжил. Я видела его лицо перед глазами — доброе, улыбающееся, то, которое смотрело на меня с такой теплотой, когда я стояла на рынке и плакала от отчаяния. Я помнила, как он протянул мне руку, как он сказал: «Возьми». Я помнила, как он отдал мне всё, что у него было, не думая о себе, не думая о своей матери, не думая о том, что он лишает себя последнего.

Я вбежала в лазарет и остановилась.

Внутри было тихо, пахло травами, кровью и воском. Свечи догорали на столиках, и их свет падал на лицо Ревена, делая его ещё бледнее, ещё прозрачнее. Он лежал на койке, и я видела, как его грудь тяжело поднимается и опускается. Повязки на его груди были пропитаны кровью, и я видела, как она проступает сквозь них, тёмная, густая. Его руки безжизненно лежали на простынях, и я видела, как его пальцы сжимаются и разжимаются, как он пытается держаться за жизнь.

Я подошла к нему. Я опустилась на колени рядом с ним. Я взяла его руку и сжала её. Его пальцы были холодными, и я чувствовала, как они дрожат под моими пальцами.

— Ревен, — сказала я, и голос мой дрожал. — Ревен, ты слышишь меня?

Он не отвечал. Я видела, как его веки дрожат, как он пытается открыть глаза, но не может. Я сжала его руку сильнее.

— Ревен, — повторила я. — Это я. Сафира. Я пришла. Я здесь. Ты слышишь меня?

Он открыл глаза. Медленно, с трудом, но он открыл их. Он посмотрел на меня, и я увидела, как его лицо меняется — усталость уходит, и вместо неё появляется что-то живое. Он улыбнулся. Слабо, едва заметно, но я видела эту улыбку.

— Ты приказала мне, что я не должен умирать, — сказал он, и голос его был тихим, хриплым, как будто он говорил сквозь вату. — Я не мог ослушаться королевы.

Я смотрела на него, и внутри меня поднималось что-то горячее, тёплое. Я чувствовала, как слёзы текут по моему лицу, как я не могу сдержать их.

— Ты выжил, — сказала я. — Ты выжил.

— Я обещал тебе, — сказал он. — Я обещал, что буду жить.

Я сжимала его руку, и я чувствовала, как он отвечает на моё прикосновение. Он был слаб, но он был жив. Он дышал. Он улыбался мне.

Я встала и пошла за его матерью. Она ждала меня в людской, и я видела, как она дрожит, когда я вхожу.

— Ваш сын жив, — сказала я. — Он в лазарете. Он выжил.

Она подняла голову и посмотрела на меня. Я видела, как её лицо меняется — пустота уходит, и вместо неё появляется что-то живое. Слёзы текут по её щекам, и я видела, как она пытается сдержать их.

— Он жив? — спросила она, и голос её дрожал.

— Да, — сказала я. — Он жив. Пойдёмте со мной. Я отведу вас к нему.

Я взяла её за руку и повела в лазарет. Она шла за мной, и я чувствовала, как её рука дрожит в моей. Я чувствовала, как она боится. Я чувствовала, как она надеется.

Мы вошли в лазарет, и она увидела его. Она остановилась на пороге, и я видела, как её лицо меняется — страх уходит, и вместо него появляется облегчение. Она упала на колени перед его койкой, обхватила его лицо руками и зарыдала.

— Сынок, — шептала она. — Сынок, ты жив. Ты жив.

Он улыбнулся ей. Он взял её руку и сжал её.

— Я жив, мама. Я жив.

Я отошла к окну, чтобы дать им пространство. Я смотрела на них, и внутри меня поднималось что-то горячее, тёплое. Я смотрела в окно на разрушенный город. Дым ещё висел над руинами, но в воздухе уже чувствовался запах победы. Люди выходили из укрытий, смотрели на небо, на солнце, которое пробивалось сквозь пепел. Они праздновали. Они радовались. Они жили. Где-то вдалеке слышалась музыка — кто-то играл на флейте, кто-то пел. Дети бегали по улицам, и я слышала их смех, который разносился над руинами. Женщины выносили из домов последние припасы, чтобы устроить общий ужин. Мужчины обнимали друг друга, хлопали по плечам, смеялись сквозь слёзы. Воздух был пропитан запахом дыма, но теперь к нему примешивался запах жареного мяса и свежего хлеба. Кто-то уже разжигал костры на площадях, и огонь отражался в мокрых от слёз глазах.

Я видела их лица. Они улыбались. Они плакали. Они обнимали друг друга. Они были живы. Они выжили.

Мы победили.

Но я не чувствовала радости. Я стояла у окна, и внутри меня было пусто. Я думала о нём. Об Эване. Я не видела его с тех пор, как вернулась. Я не знала жив ли он. Я не знала, что он чувствует. Я не знала, что он думает. Я знала только, что победа досталась нам дорогой ценой.

Я вышла из лазарета и пошла искать его.

* * *

Я нашла его в большом зале. Он стоял у окна и смотрел вдаль. Услышав мои шаги, он обернулся.

— Ты пришла, — сказал он.

— Я искала тебя, — ответила я.

Он подошёл ко мне. Я видела его глаза — жёлтые, горячие, они смотрели на меня с болью и надеждой. Он выглядел уставшим, осунувшимся, но в глазах его горел огонь.

— Ты спасла нас, — сказал он. — Ты привела армии. Ты победила моего отца.

— Мы победили, — сказала я.

— Завтра