Костёр для истинной - Амалия Лонг

Но я знал, что я никогда не забуду её. Я до конца дней буду благодарен ей и свою благодарность я пронесу через поколения.

Глава 17

Ревен

Мать вбежала в лазарет, запыхавшаяся, взволнованная. Она почти не смотрела на лекарей, которые отошли от моей койки, чтобы дать ей пройти. Я приподнялся на локтях, и боль в груди пронзила меня острой, ноющей волной. Рана всё ещё саднила, но я чувствовал себя лучше — гораздо лучше, чем вчера. Или позавчера. Я уже сбился со счёта.

— Ты слышал? — выдохнула она, падая на стул рядом со мной. — Она отказалась от всего. От титула. От короля. Она хочет быть простолюдинкой. И она просила за нас, Ревен. За нас. Дом, хозяйство, пекарню. Она сказала, что хочет, чтобы мы никогда ни в чём не нуждались.

Я смотрел на неё, и внутри меня что-то дрогнуло. Я не знал, что чувствовать. Надежду? Боль? Я не знал.

— Она сделала это для нас? — переспросил я, и голос мой сел.

— Она помнит, что ты сделал для неё, — сказала мать, и голос её стал твёрже. — Она не забыла. А теперь хватит лежать. Вставай. Иди к ней. Пригласи её на свидание. Такая девушка больше не найдётся, сынок. Я хочу увидеть внуков, пока не умерла.

Я хотел возразить, сказать, что я не могу, что я ещё слаб, что я не знаю, что сказать ей. Но она смотрела на меня так, что я понял — спорить бесполезно.

— Хорошо, — сказал я. — Я пойду.

* * *

Я вышел из лазарета, но пошёл не к ней. Я пошёл на кухню.

Ноги дрожали, рана ныла при каждом шаге, и я чувствовал, как пот стекает по вискам, смешиваясь с болью, которая пульсировала в груди. Но я упрямо двигался вперёд, держась за стены, чтобы не упасть. Я знал, что должен сделать. Я должен был приготовить то самое пирожное, которое дал ей в первый раз. То самое, с белой глазурью и шоколадной фигуркой. Я помнил, как она держала его в руках и не съела. Я помнил, как она смотрела на него, будто не знала, что с ним делать.

На кухне было пусто. Слуги разбежались по домам — праздновать победу. Я нашёл муку, масло, яйца. Руки помнили рецепт, и я работал быстро, не обращая внимания на боль, которая разрывала грудь при каждом движении. Тесто получалось мягким, податливым, оно слушалось меня, как старый друг. Глазурь — белой и блестящей, как первый снег. Я поставил пирожные в печь и ждал, чувствуя, как сердце колотится в груди, как оно готово выпрыгнуть из меня.

Когда они были готовы, я выложил их на поднос и вышел из кухни. Я шёл по коридорам, и каждый шаг давался мне с трудом. Я не знал, где она. Я не знал, как найти её. Но я знал, что должен сделать это.

Я вышел в сад и увидел клумбу. На ней росли красивые цветы — яркие, красные, они привлекали внимание. Я остановился, посмотрел на них, потом на поднос с пирожными. Пирожные были красивыми, но их было мало. Цветы могли бы сделать всё более красивым. Я оглянулся по сторонам. Никого. Я наклонился и сорвал несколько цветов. В этот момент из-за угла вышел хозяин сада — пожилой мужчина с лопатой в руках.

— Ты что творишь, сопляк?! — заорал он. — Это мои цветы! Я их три года растил!

— Простите! — выпалил я, пятясь назад, чувствуя, как боль в груди пронзает меня с новой силой. — Простите! Я всё возмещу!

Хозяин открыл рот, чтобы сказать что-то ещё, но я уже шёл прочь, прихрамывая и прижимая к груди поднос с пирожными и цветами. Я слышал, как он что-то кричит мне вслед, но я не оборачивался.

* * *

Я нашёл её у реки. Она сидела на траве и смотрела на воду. Ветер играл с её волосами, и она казалась такой спокойной, такой далёкой, что у меня сжалось сердце. Я стоял и смотрел на неё, чувствуя, как внутри меня поднимается что-то огромное, светлое. Я не знал, что это было. Я не знал, как это назвать.

Я подошёл к ней. Она услышала мои шаги и обернулась. Увидев меня, она улыбнулась.

— Ревен, — сказала она, и голос её дрогнул. — Ты… ты встал.

Я остановился перед ней. Я чувствовал, как сердце колотится в груди, как ноги дрожат, как я боюсь того, что скажу. Я поставил поднос с пирожными перед ней и протянул цветы.

— Я принёс тебе пирожные, — сказал я, и голос мой дрожал. — Те самые, которые ты не съела в первый раз. И цветы. Правда, за них меня чуть не побили. Но я обещал хозяину всё возместить.

Она посмотрела на пирожные, потом на меня. Я видел, как её лицо меняется.

— Ты пришёл ко мне с пирожными, спасиб, но тебе еще нельзя вставать. — сказала она.

— Ты сорвал для меня цветы. Спасибо. Они прекрасны.

Я смотрел на неё, и я не знал, что сказать. Я не знал, как объяснить ей то, что я чувствую. Я не знал, как сказать ей, что я люблю её.

— Я не знаю, как это сказать, — начал я, и голос мой дрожал. — Я не знаю, как объяснить тебе, что я чувствую. Я не король. У меня нет титула, нет власти. У меня нет даже пекарни — она сгорела. У меня нет магии, нет метки истинности, нет ничего, что могло бы связать нас. У нас с тобой нет ничего, кроме того, что мы чувствуем. Кроме того, что я влюбился в тебя с первого взгляда.

Я замолчал. Я смотрел на неё, и я боялся того, что она скажет.

— Ты стояла на рынке и плакала, — продолжал я. — Ты была такой потерянной, такой разбитой. И я хотел обнять тебя. Я хотел сказать тебе, что всё будет хорошо. Я хотел забрать твою боль. И я понял, что готов отдать всё, чтобы ты улыбалась. Я понял, что готов работать день и ночь, чтобы ты никогда ни в чём не нуждалась. Я понял, что готов ждать тебя столько, сколько нужно. Я понял, что готов на всё.

Я замолчал. Я смотрел на неё, и я боялся того, что она скажет.

— У меня нет ничего, — сказал я. — Ничего, кроме доброго сердца. Я даже пекарню потерял. Но я прошу тебя. Дай мне шанс.