Финишная черта - Мари Милас

– Лиам? – Аннабель вырывает меня из тяжелых мыслей.

– Прости… Я задумался. – Устало потираю лицо. Последние ночи, как и всегда, были бессонными.

Аннабель опирается ладонями на сцену и поворачивает ко мне голову.

– Я знаю, что тебе непросто. Мне правда жаль, что твоя жизнь не такая, как у всех, даже несмотря на то, что ты можешь иметь почти все в этом мире.

Это и правда забавно. Я могу иметь так много, но по сути не имею ничего, что делает меня счастливым.

Аннабель замолкает на мгновение, а потом поглаживает меня по спине.

– Однако как бы я тебя не любила, ты…

– Должен отпустить Рору, знаю, – выдыхаю я.

Аннабель поджимает губы, задумываясь.

– И дело не в том, что я переживаю за нее. Дело в том, что я волнуюсь за вас обоих. Меня убивает, что ты несчастлив.

Я складываю руки на груди, смотря в одну точку на сцене.

– Я в порядке.

– С каких пор ты врешь мне?

Этот вопрос повисает между нами, пока мы оба осознаем, что я вру Аннабель с того момента, как встретился с Авророй четыре года назад. Полагаю, друг из меня просто отвратительный.

– Согласна. Этот вопрос риторический. Однако я никогда не обижалась на тебя за то, что ты скрывал, что… у вас с Ророй что-то было. Это ваши отношения, мне там не место. Однако я обижаюсь, когда мой друг расстроен, но утверждает обратное.

– Ты никогда не была против, что… Ну, против нас? Хотя «нас» никогда не было, – хмыкаю я.

Аннабель покусывает щеку. Она делает это столько, сколько я ее знаю. Аврора же постоянно теребит свои рукава или все, что попадется ей под руку.

– Вы так похожи, но такие разные, – размышляю я вслух.

– В этом вся и прелесть. Представь, если бы Рора была такой же, как я. Наш дом утонул бы в слезах. А если бы я была, как Рора, то мы, наверное, уже были бы в тюрьме.

Я фыркаю от смеха, и Аннабель тоже улыбается.

– Вам бы пошел оранжевый.

– Ох, заткнись, – она щипает меня за плечо. – Но, возвращаясь к твоему вопросу: признаюсь, я переживала за Рору и не одобряла ее симпатию. Так же, как и не одобряла твою… что бы ты там ни чувствовал. Я злилась на тебя, потому что…

– Я изначально знал, что это обречено на провал.

Аннабель кивает.

– Я не лезла к вам, но всегда боялась, что мой лучший друг, который мне очень дорог, разобьет сердце моей замечательной сестре. Это сложно принять.

– Я не думаю, что разбил ей сердце. Обидел? Да. Разочаровал? Тоже да. Но… она не могла любить меня. У нас было и есть ненормальное притяжение, но любовь? Не думаю.

Аннабель издает горький смех.

– Вы с ней такие глупые, боже. И до ужаса упертые.

– И что это должно означать?

– То, что тебе пора научиться распознавать сигналы и либо сделать ее своей, несмотря ни на что, либо отстать от нее и… от своего сердца.

Я хочу ответить, что быть со мной для Роры все равно, что отправиться в колонию строгого режима, но Аннабель подтягивается на руках и залезает на сцену.

– Люси! – окликает она одну из балерин. – Остановись.

Люси останавливается, устало проводит рукой по светлым волосам, собранным в пучок, и подходит к Аннабель.

– Посмотри в зал, что ты видишь?

– Хм… Пустоту? Здесь же никого нет.

Аннабель встает за Люси, приподнимает ее голову чуть выше за подбородок и с силой расправляет ее плечи, отчего та кривится.

– Подбери таз, – строго произносит Аннабель, упирая колено в поясницу Люси. За несколько лет работы она выработала командный голос. – Сейчас твой зад оттопырен. А теперь скажи мне, кого ты больше всего любишь?

Люси хмурится.

– Маму.

– Отлично. Тогда ты представляешь, что в этом пустом зале сидит мама. Она твоя точка опоры и силы. Ты смотришь на нее и никогда не теряешь. С каким лицом ты обычно смотришь на маму? Какие чувства ты к ней испытываешь?

– Разные… Любовь, нежность, умиротворение. Иногда злость, ведь она часто звонит и напоминает мне, чтобы я носила шапку. – Мы все фыркаем от смеха. – Мне что, пять лет?

Я вижу, как Аннабель улыбается за ее спиной и продолжает:

– Отлично. Вот все эти эмоции я хочу видеть на твоем лице. Злость тоже. Смотри в зал, видь маму и вспоминай о шапке.

Хихикнув, Люси кивает.

Аннабель возвращается ко мне и снова обращается ко всем танцовщицам:

– И ради бога, перестаньте раздевать глазами своего балетмейстера. Он занят.

Я закашливаюсь и так хочу спросить: «Кем?».

***

Конференц-зал Russel Engine – это воплощение утонченного богатства и неукротимой власти. Просторное помещение с высокими потолками, с которых свисают массивные люстры. Стены, обшитые темным деревом редких пород, сверкающие в мягком свете настенных бра. На них висят картины, изображающие сцены из истории автомобилестроения и технического прогресса.

В центре зала стоит длинный овальный стол с поверхностью из черного гранита, на которой отражаются отблески света. По обе стороны от него сидят директора, удобно устроившись в кожаных креслах глубокого бордового цвета с подлокотниками из отполированного дерева, подчеркивающими элитарность присутствующих.

На одном конце стола, в главенствующем кресле с гербовым тиснением на спинке, занимает место дедушка – воплощение достоинства и уверенности. По его правую руку – отец, следующий глава многомиллиардной корпорации. По левую – я – артерия, которая свидетельствует о будущем компании. О том, что она будет процветать, как минимум, не одно поколение. Если, конечно, я не облажаюсь.

Тяжелый вздох.

Взгляд Аарона Рассела скользит по лицам собравшихся, словно оценивая их решимость и преданность делу.

Тишину нарушает лишь тихий гул кондиционеров и мерное тиканье массивных напольных часов в углу зала.

Дедушка кивает своему секретарю Кемдену, мужчине лет сорока, и тот раскладывает перед нами отчеты. Он, как и многие люди, работающие на нашу семью, получил свою должность… по наследству? Это звучит странно, но так и есть. Каждый человек, будь то секретарь в Russel Engine или горничная в любом из наших домов, работает на нас годами, десятилетиями, а затем с вероятностью в восемнадцать процентов их должность занимает кто-то из родственников. Мы даем им работу, они нам верность и конфиденциальность. Они уверены в завтрашнем дне, в своем достатке и крыше над головой, а мы – что наши разговоры не окажутся на первой полосе газет.

– Давайте начнем, – произносит дедушка глубоким голосом, словно кинжалом прорезая густой