Тринадцатый. Мой любимый номер - Верона Виера

Будь я на месте Барсука, на эмоциях учудил бы что-то подобное. В любви и на войне – все средства хороши? Усмехаюсь собственному маленькому проигрышу и даже немного радуюсь за Макса. Урвал засранец кусочек счастья, нашёл к Женьке подход, и обнимаются как родные. А теперь Барсук ещё и герой в её глазах, спас от злого дракона. Он рыцарь, а я так… его оруженосец. И мне эта перспектива не нравится.

Не нравится, что меня затягивает в круговорот чувств. Я будто варюсь в котле, который Морошка помешивает и, колдуя, сыплет в него разные специи, а ревность и несвойственную мне нежность кидает горстями и совсем не по рецепту. Я слабею рядом с ней.

Смотришь на Женю и умиляешься, как за еë воинственностью прячется невинность. Там в гаражах она казалась мне испуганным котёнком – так и хотелось пригреть за пазухой. Только котёнок дикий и шипит на меня, а я таю. Так странно, потому что такое со мною впервые. Обычно все девчонки для меня доступны. Просто построй им глазки, невинно улыбнись, будто ты не в курсе своей привлекательности – и всё! А тут… Морошка словно заветная мечта, и если Барсук продолжит в том же духе, то останется моей неосуществимой.

Звоню ей. Женя сразу берёт трубку, но просит немного подождать, потому что нужно выйти из комнаты.

– Алло, – голос у неë тихий, но будто немного простывший, она гундосит.

– Ты как, моя пантера?

Улыбаюсь и жду привычных возражений, но вместо этого она… плачет?

– Жень?

– Макс поехал к нему, к конопатому, – она хлюпает носом.

– С чего ты взяла?

– Я видела его… он был с рюкзаком. Сперва отпирался, а потом признался. Сказал просто руки ему сломает и вернётся, – её всхлипы переходят в тихий рëв. – Он его убьëт, Лëш!

– Да ну! Макс ни за что не сядет за убийство. Сказал просто руки переломает, – значит, просто переломает. Не переживай.

– Да не Макс его, а он Макса! Это глупо умирать в восемнадцать….

Она поскуливает в трубку, а я, ещë чуть-чуть, и завою вместе с ней – настолько пробирает её беспокойство и беззащитность, что готов примчаться немедленно и спрятать Морошку от злого и несправедливого мира.

– Ржавый Макса? Не смеши мои перчатки. Барсук – терминатор на минималках.

Смеюсь в попытках разрядить обстановку, но выходит не очень.

– Жень… По-моему ты сильно преувеличиваешь. Никто никого не убьёт. Барсук вообще бессмертный. Он этот, как его… Макс Мак'Барсук.

– А если у этого Ржавого не только ножи, а? Мы же не знаем.

Еë частые всхлипы разрывают мне сердце, и я уже сам начинаю сомневаться в могуществе Барсука.

– Жень, всë, успокойся. Уверяю, если кому и бояться за свою жизнь, так это Ржавому. Ты видела, как Макс его отретушировал?

– Видела. Он его только разозлил. Все вы бессмертные, пока вам не выстрелили в сердце или в голову. А если их там много будет, а он один? Я даже не знаю, куда он пошëл.

Больше не могу слышать её плач.

– Я знаю, где он. Когда Макс ушëл?

– Полчаса назад. Если знаешь, вызови туда полицию.

Полицию надо было раньше… .

– Вызову. Как твоя щека, сильно болит? – отвлекаю её от дурацких мыслей.

– Нормально, небольшой порез. Маме сказала, что я неуклюжая, упала и поранилась о ветку.

– Не плач, Жень. Я всë решу.

Стараюсь говорить тихо, вкрадчиво, чтобы еë успокоить.

– Сам только не едь. Двойные похороны – это слишком.

Или тройные.

– Просто вызови туда полицию, ладно?

– Хорошо, просто вызову полицию, – лукавлю лишь бы успокоить. – А ты отдыхай. Завтра куча тестов и контрольных, и ты мне нужна. Батон не даст списать, даже с ошибками.

Смеюсь и, кажется, слышу, как она, наконец, улыбается.

– Я тебе помогу, только пообещай, что он не умрёт?

– Обещаю.

– И ты тоже.

– И я тоже. Пока.

Прерываю разговор, заметив в проеме маму.

– Что-то случилось? На тебе лица нет.

– Нет мам, всё норм. Только я это… выскочу на пару часиков. Срочные дела.

– Какие такие срочные дела? Уже темно. А как же ужин?

Она недоверчиво скользит по мне взглядом.

– Время детское, мам, и мне восемнадцать. Пару часиков и вернусь, обещаю.

Протиснувшись между ней и проëмом, я хватаю с вешалки куртку, прячу в карман телефон, шнурую кроссы, а сам думаю, что делать.

– Не нравятся мне твои дела… ты куда-то вляпался? Может позвонить отцу?

– Не надо, мам, – выпрямляюсь. – Просто парни с секции позвали побегать толпой. Сама же говоришь, что компания Глеба мне не подходит. Вот! А эти не пьют и не курят – чем не подходящая компания?

Парни с секции… как я сразу о них не подумал?

Мама буравит меня взглядом, сложив руки на груди, но быстро смягчается:

– Когда ты обманываешь, у тебя растёт нос и краснеют губы, будто помадой намазал.

Я машинально поворачиваюсь к зеркалу у выхода, внимательно разглядываю своë лицо.

– Ничего они не краснеют, – тру их, а мама смеётся.

Чëрт, прокололся….

– Мам, – улыбаюсь в ответ, глядя на неё в зеркало, – мне надо. Вернусь, и съем двойную порцию, обещаю.

– Не знаю, что там у тебя случилось на самом деле, но будь, пожалуйста, осторожен.

– Ты лучшая!

Обернувшись, я как в детстве отправляю ей воздушный поцелуй и открываю дверь.

***

В общем чате старшаков нашей секции ищу контакты Карамяна и Алиханова. С остальными я особо не общаюсь, а с «восточным экспрессом», как я их называю, у нас вполне себе приятельские отношения в пределах спортзала. В школе, правда, только здороваемся, но эти двое одноклассники Макса, может в них проснётся желание выручить однопартийца по классу.

На ходу звоню Карамяну. Алиханову звонить не пришлось – оказывается, эта парочка наматывает километры по парку прямо сейчас и на удивление оба сразу соглашаются помочь. Мчу к ним. Удачно я смекнул. Трое мы, может, и не банда, но вместе с Максом нас будет четверо – а это уже команда, причëм не слабая.

Эта парочка ждёт меня