Тринадцатый. Мой любимый номер - Верона Виера

Барсук вскидывает в вопросе брови и поднимает с пола рюкзак и достаёт бутылку воды.

– Если выйдешь – забить тебя толпой до полусмерти.

Открывая бутылку и делая жадные глотки, Макс переводит вопрошающий взгляд на Ржавого, но тот свой прячет в сторону.

– Ну ты и гнида!

Барсук бросает в него полупустой бутылкой с такой силой, что промазав, та рикошетит от пола и всё равно задевает грудь и обрызгивает Ржавого.

– Короче, если ещё раз сунешься к Женьке, то видео попадёт в сеть и мне пофиг, что с тобой будет. Понял?!

Ржавый, стиснув зубы, тяжело дышит и буравит исподлобья Макса взглядом.

– Не слышу?! – Барсук орёт на него так злобно, что у меня самого сжимаются внутренности.

– Понял, – сквозь слëзы мямлит Ржавый. – Выложишь – мне, правда, кабзда, слышишь? Меня искать даже никто не станет.

– Сейчас расплачусь, – язвит Барсук. – Условия я озвучил, и если не до конца тупой, значит будешь соблюдать.

– Вылазьте уже! – кричу «восточному экспрессу» и те, гогоча друг над другом спускаются с ринга. – Кто-то хотел долма? Или уже не долма? – с армянским акцентом подтруниваю над Робом.

– Да, надо поторопиться, может успеем на автобус, – шипя от боли, Макс суëт руки в рукава куртки и закидывает рюкзак на плечо. – Мне ещё цветы надо успеть купить.

– Для кого?

Любопытствую, но через секунду понимаю кому. Покосившись на меня, Макс ничего не отвечает и выходит на улицу, жадно вдохнув холодный воздух. Я только улыбаюсь, и выхожу следом. Морошка, если честно, достойна и цветов и конфет, и миллиарда звёзд с этого чёрного неба.

Карамян и Алиханов замыкают нас. Дверь с жестяным грохотом ударяется о ворота ангара.

– Как же жрать охота, – бубнит под нос Роберт, но в этой тишине нам всë слышно.

– Мне тоже… – наконец, улыбается Макс и я поддерживаю. – Если поторопимся, успеем в Мак, хочу жареной картошки. Я угощаю.

Такой счастливой рожи Барсука я с детства не видел.

– А я хочу долма, – грустно с акцентом вздыхает Роб, и мы все начинаем ржать как ненормальные, но он не понимает почему.

– Сейчас пешком пойдете!

Не убирая акцент, ворчит Роберт, и заливаемся сильнее.

Выйдя за калитку, мы втроëм сворачиваем налево, а Барсук по инерции направо, в сторону остановки.

– Э, Барсук, – стопарю его, – Мы вообще-то на тачке.

Я машу ему и Макс, улыбаясь, догоняет, а потом добавляет еле слышно: «спасибо».

Киваю, мол, не за что.

Спасибо Морошке – это всë еë плохое предчувствие. Говорю же – девчонки инопланетянки!

Глава 25. Джеки

Весь ужин мама не сводит с меня глаз, а я с телефона. Каждую минуту проверяю – в сети Макс или нет.

Нет!

И аппетита нет тоже. Уже десятый час, а я застряла в вакууме неведения, и от этого ужасные мысли лезут в голову, перед глазами страшные картинки.

Боюсь за Макса. Очень. Иванов, как назло, тоже не отвечает: позвонил он в полицию или нет? Успели они или нет…? Если бы успели, он бы позвонил? А если не звонит – значит не успели? Может, просто не хочет мне об этом говорить? Уже десять гнёзд накрутила вилкой из спагетти и никак не донесу до рта.

– Жень.

Поднимаю на маму растерянный взгляд. Она обеспокоенно смотрит на меня, отставив пустую тарелку.

– Что с тобой происходит? Ты какая-то рассеянная, ничего не ешь. Днём упала, неудачно. Боюсь представить, если б ветка попала в глаз.

Эта ветка могла попасть куда угодно, мам: и полоснуть по горлу, и вонзиться в живот. Смотрю маме в глаза и не решаюсь открыть рот: и врать не хочу, и расстраивать тоже. Но мама продолжает давить, заставляет покаяться.

– Плачешь целый день… . Как у тебя с месячными, задержки нет?

– Мам! – протестую.

Ещё не хватало мне дурацких подозрений.

– Я как врач спрашиваю, не на что не намекаю. Может, витамины надо какие-то попить… или успокоительное.

– С месячными у меня всё в порядке. Просто день такой. Неудачный.

Мама смягчается и на её лице появляется загадочная улыбка.

– А может, ты просто влюбилась?

Набрав в лёгкие воздуха, задерживаю дыхание, чтобы снова не разрыдаться. И вместо того, чтобы открыться, поделиться, я закрываюсь в собственной раковине и правду выдаю за чушь, а сверху посыпаю сарказмом.

– Да, мам, я влюбилась! Сразу в двоих. Так бывает? И замуж я собираюсь за двоих. И я беременна. Тоже от двоих! Вот такая я стрëмная, мам!

Не в силах больше сдерживать избыток волнения и страха, я хватаю телефон, и в слезах выбегаю из комнаты. Обидеть маму оказалось проще, чем просто попросить её о помощи.

Душевая занята, как назло, а возвращаться в комнату я не хочу. Не смогу смотреть маме в глаза. Боюсь увидеть, что я сильно её обидела. Успокоюсь и вернусь, попрошу прощения.

Проверяю экран – пусто, поэтому убираю телефон в карман-кенгуру. Стирая с щëк противные слëзы, я опускаюсь на корточки и прижимаюсь к холодной стене напротив двери в душевую. Надеюсь, ненадолго.

У соседа из 38 комнаты сегодня день рождения. На кухне ждать не вариант. Гости вместе с именинником постоянно там торчат: что-то греют, что-то режут, что-то открывают. По той же причине занят балкон в прачечной: там весь вечер кто-то курит.

Когда у нас уже будет своя квартира, а у меня своя комната? Вредный внутренний голос кричит «никогда» и слëзы с новой силой, будто прорвало старый ржавый кран, вместе с всхлипами льются бесконечным потоком. Ужасный день, ужасная я, ужасный мир. И Иванов ужасный человек, раз испытывает моё терпение, а Макс так вообще монстр!

Подрываюсь с места и со всей силы несколько раз пинаю дверь, поторапливаю тех, кто за нею. Но никто не отвечает: там продолжает литься вода, а из глаз моих слезы.

Отступаю назад, снова прижимаюсь к холодной стене и бессмысленно смотрю в другой конец коридора. Тусклый свет и влага в глазах рисуют размытый силуэт. Кто-то высокий, прихрамывая на одну ногу, несёт в руках огромный букет цветов, каких различить не могу. Хотя какая мне разница. Не моё дело. Уверенная, что это опоздавший на праздник –